– Боюсь, сайон Торн, что недостаточно быть маршалом – или даже королем, – чтобы тебе сказали правду. Ты должен быть мастером, потомственным кузнецом, как я. Только мы знаем этот секрет и ревностно храним его на протяжении столетий. Вот почему только мы умеем делать «змеиные» мечи.
Третью вещицу, которую я принес с собой, я передал через стол Амаламене, когда мы в тот вечер ужинали в столовом зале дворца.
– Пожалуй, я согласен, – сказал я, – взять тебя с собой в Константинополь, но только если ты пообещаешь мне не снимать вот это на протяжении всего пути туда и обратно.
– С удовольствием, – ответила она, восхищаясь незнакомым предметом из хрусталя и меди. – Какая красота. А что это?
– Это пузырек, в котором недавно хранилась капля молока Пресвятой Девы Марии.
– Gudisks Himins! Как это может быть? Ведь уже почти пять столетий прошло с того времени, как Пресвятая Дева вскормила младенца Иисуса. – При упоминании имени Христа Амаламена перекрестила лоб.
– Ну, пузырек когда-то принадлежал аббатисе, и она объявила, что реликвия подлинная. Я надеюсь, что он поможет тебе избежать опасностей, пока я буду отвечать за тебя. В любом случае никому не повредит носить его.
– Разумеется. И чтобы убедиться, что пузырек помогает, я тоже стану верить, что он настоящий. – Амаламена сняла с шеи тонкую золотую цепочку и показала мне две безделушки, которые уже висели на ней. – Мой брат подарил мне их на последний день рождения. – Она улыбнулась так же озорно, как и Теодорих. – Таким образом, я буду хорошо защищена от всяких опасностей. Niu?
Я вынужден был согласиться. Одно из украшений, которое висело на цепочке, было золотым крестиком, слегка усеченным сверху. Вот почему принцесса улыбнулась с таким лукавством – ведь если подвесить его на цепочке вверх ногами, тогда христианский крест стал бы грубой копией молота Тора. Второе украшение представляло собой монограмму Теодориха в золотой филиграни. Так что теперь, когда Амаламена повесила на ту же цепочку и мой пузырек с молоком Девы Марии, можно было сказать, что принцессу охраняли от опасности целых четыре амулета. По правде говоря, я надеялся, что пузырек поможет избежать самого худшего несчастья. Лекарь Фритила презрительно отозвался об амулетах, и возможно, я и впрямь был тупым невеждой, достойным насмешек со стороны образованных людей, однако надеялся, что пузырек действительно окажется настоящим талисманом и прогонит страшный недуг Амаламены.
– Теперь, когда я так хорошо вооружена, – сказала она, все еще улыбаясь, – поведай мне, Торн, почему ты не отрастил добрую готскую бороду, чтобы…
– Чтобы прикрыть свое беззащитное горло? Я уже слышал об этом. Видишь ли, Теодорих отправил меня в качестве посла в страну, где говорят на греческом языке. А греки не носят бóроды с той поры, как Александр упразднил их. Как сказал святой Амвросий: «Si fueris Romae…»[234] – или в данном случае: «Epeí en Konstantinopólei…»[235]
Амаламена перестала улыбаться и принялась задумчиво ковырять своим кинжалом жареную котлету из рыбы. Через некоторое время она произнесла:
– Я знаю, ты хотел бы, чтобы тебя радушно приняли при дворе императора Льва. Но я сильно удивлюсь, если это произойдет.
– Почему бы и нет?
– Есть некие силы… подводные течения… о которых тебе еще не сказали. Когда сегодня днем ты был в военном лагере, разве ты не заметил ничего? Ничего удивительного?
– Гарнизон совсем небольшой, и воинов в нем гораздо меньше, чем я ожидал. – (Принцесса кивнула при этих моих словах.) – Неужели бо́льшая часть войска Теодориха уже отправилась в путь, чтобы присоединиться к нему в Сингидуне, или же оно находится где-нибудь в другом месте?
– Да, все это так. Некоторые отправились, чтобы присоединиться к королю, а иные несут службу в других местах Мёзии. Но ты, возможно, не очень хорошо представляешь себе, сколько людей находится под командованием моего брата.
– Ну, я знаю, что он взял только шесть тысяч конников для осады Сингидуна. Сколько же у него еще солдат?
– Думаю, приблизительно еще тысяча конных. И около десяти тысяч пеших воинов.
– Что? Мне сказали, что ваш народ – наш народ – это примерно двести тысяч человек. Если только пятую часть остроготов составляют воины, уже получается войско примерно в сорок тысяч человек.
– Да, но только в том случае, если все они признáют моего брата королем остроготов. Разве ты не слышал о другом Теодорихе?
Я припомнил, что рассказывал мне старый Вайрд, когда много лет назад мы сидели с ним у костра. И сказал:
– А ведь точно, вроде бы среди готов было несколько Теодорихов.
– Теперь их осталось только двое. Мой брат и еще старший Теодорих, троюродный брат отца, Тиудамира, его ровесник. Этот Теодорих взял себе хвастливое римское прозвище Триарус – «самый опытный из воинов».
Я попытался припомнить, что же говорил мне Вайрд.
– Если не ошибаюсь, у него есть еще одно римское прозвище? Насмешливое и унизительное?
– Да, точно, его называют Страбон. Теодорих Косоглазый.
– Ну и что же он, niu?
