– Именно по нашим краям бродил некогда, проповедуя слово Божье, апостол Павел. Поэтому мы, хорошенько изучив жизнь святого Павла, его деяния и изречения, вдохновились и сделали… Смотри сам! – Он торжественно показал на всю эту странную мишуру мнимой святыни. – Теперь паломники могут прийти и помолиться на том месте, где святой Павел некогда читал свои проповеди.
Увидев, что я все равно так и не понял, священник раздраженно добавил:
– Ну? Теперь ясно? Пусть кто-нибудь попробует доказать, что это не то самое место.
– Прости мое тупоумие, святой отец, но я все-таки никак не возьму в толк. Все эти музыкальные инструменты… Разве в Библии упоминается о том, что Павел питал склонность к музыке?..
– Ouá! – воскликнул священник, развеселившись по-настоящему. – Плохо быть таким тугодумом! Хотя ты сам признался, что не являешься христианином. Иначе ты, без сомнения, знал бы, что во времена Павла первые христиане стремились впасть в состояние транса: они бормотали нечто невразумительное, и это называлось божественным вдохновением. Но, разумеется, христианам не пристало подражать презренным языческим оракулам, которые всегда изрекали свои предсказания «на неведомом языке», как они сами это называли. А посему апостол Павел попытался воспрепятствовать сей порочной практике…
– Постой-постой! – перебил я, радостно рассмеявшись: на меня наконец-то снизошло озарение. – Я припоминаю, как святой Павел обращается к коринфинянам: «Если я заговорю на неведомом языке…»
– Правильно! – воскликнул священник и докончил цитату: – «…я стану звучать подобно звенящему цимбалу». А теперь взгляни на дерево. Медные трубы, цимбалы, барабаны – все они издают бессмысленные звуки. Там же, за амвоном, стоит святой Павел (хотя мы, возможно, сделали его не очень похоже) и читает свою проповедь: «Лучше мне изречь всего лишь пять понятных слов, чем десять тысяч на неведомом языке».
Я поблагодарил священника за то, что он не пожалел времени на объяснения, затем лицемерно изобразил восхищение, пожелав ему и его церкви щедрых пожертвований от паломников, и пошел дальше своим путем, в глубине души не переставая изумляться тому, насколько предприимчивы некоторые люди.
Прибыв в Константинополь, я первым делом отправился с докладом к Теодориху. Я обнаружил короля в его покоях, на коленях у него сидела одна из самых красивых служанок-хазарок, и вид у моего друга был весьма довольный. Однако маршал Соа и генералы Питца и Эрдвик, которые тоже там присутствовали, выглядели весьма расстроенными. Они лишь коротко кивнули мне в знак приветствия и продолжили беседу. Я понял, что они по какой-то причине осуждают своего короля.
– Как можно, это ведь не простой крестьянин или ремесленник, которые толпами ходят по улицам, – говорил Эрдвик.
– Это злоупотребление гостеприимством, – заметил Питца, – и прямое оскорбление императора.
А Соа проворчал:
– Зенон, наверное, сейчас в смятении. В ярости. В гневе.
Однако Теодорих встретил меня весело:
– Háils, сайон Торн! Ты появился как раз вовремя: посмотришь, как меня пытают, обвиняют и выносят приговор!
– Да что же такое ты натворил?
– Акх, ничего особенного. Сегодня утром я кое-кого убил.
– Вас беспокоит это убийство? Какая чепуха! – фыркнул Зенон. – Это совершенно позволительно. Это был не человек, а ничтожество, прыщ на ровном месте.
Мы, маршалы и генералы, вздохнули с облегчением, поскольку в глубине души опасались, что нас немедленно казнят или повесят.
Теодорих обратился к императору без малейшего раскаяния:
– Я всего лишь хотел стереть последнее напоминание об оскорблении, нанесенном моей благородной сестре.
Он уже успел рассказать мне, как, встретив на улице молодого Рекитаха и узнав его «рыбью рожу», тут же вытащил свой кинжал и прямо среди бела дня убил сына Страбона.
– Тем не менее, – заявил Зенон, и улыбка исчезла с его кирпичного цвета лица, – это неподобающее деяние для человека, который весь последний год носил тогу и пояс римского консула. Пурпур не дарует безнаказанности, Теодорих. Не могу позволить, чтобы мои люди считали, будто я стал ленивым и сердобольным от старости. А именно так все и станут думать, если только увидят, что ты все еще наслаждаешься свободой в имперском городе.
– Я все понял, sebastós, – сказал Теодорих. – Ты хочешь, чтобы я покинул Константинополь.
– Да. Мне хотелось бы, чтобы ты отправился в Равенну.
Теодорих удивленно поднял брови.
– Человек столь воинственного нрава заслуживает лучшего врага, чем низложенный принц вроде Рекитаха.
– Полагаю, король подойдет? – беззаботно спросил Теодорих. – Если не ошибаюсь, ты предлагаешь мне вонзить клинок в императора Рима?
