– Vái! Ну, значит, тогда он предатель! Боэций занимал свой пост так долго, что, кто знает, может, он теперь питает тайные амбиции. Вспомни, Торн, – ты ведь при этом присутствовал, – как он малодушно советовал мне поостеречься и выждать, когда я хотел уничтожить убийцу Сигизмунда.
– Успокойся, Теодорих. Знаешь старую поговорку о том, что правая рука ударяет, поскольку она сильней. Тогда как левая рука мягче, медлительней и больше годится для того, чтобы вершить правосудие, прощать и выказывать смирение. Ты сам назначил Боэция своей левой рукой – для того, чтобы он сдерживал твою импульсивность, чтобы в случае чего уберег тебя от поспешных действий…
– Ну и что с того, что я сам назначил этого человека, – проворчал король, – с тех пор у меня было время поразмышлять. Возможно, Боэций теперь стал изменником и шпионит в пользу какого-нибудь чужеземного государства.
– Акх! – воскликнул я. – Старина, что сталось с твоей верой в необходимость сострадания? С твоим стремлением понять всех и каждого? С твоим уважительным отношением и желанием увидеть в другом человеке центр мироздания?
– Я все еще пытаюсь именно так рассматривать людей, – ответил он мрачно. – И вижу, что некоторые люди пытаются из жадности увеличить свою вселенную – поглотить и пожрать остальных. Я намереваюсь позаботиться о том, чтобы в мою вселенную никто не вторгся.
– Теодорих всегда был скор на расправу, – сказал я Ливии, – что могли бы подтвердить Камундус, Рекитах и Одоакр. Иногда это приводило к весьма печальным последствиям. Но теперь его характер сильно изменился. Он вечно пребывает в мрачном расположении духа, становится все более подозрительным и ничего не прощает. Плохо уже то, что временами он просто впадает в отчаяние, но еще хуже другое: кто знает, какое безрассудство он может совершить во время приступов горячности?
Ливия молчала, обдумывая это. Ее служанка внесла и поставила на стол перед нами поднос со сладостями. Затем Ливия сказала:
– Ты сам и остальные друзья и советники Теодориха должны действовать так, как некогда древние македоняне.
– Что ты имеешь в виду? – спросил я и откусил маленький кусочек.
– Царь македонян Филипп был пьяницей, он буквально сходил с ума от вина и впадал в совершенное неистовство, когда не пил. Придворные, с которыми он жестоко обращался, да и остальные подданные, если верить истории, могли делать лишь одно – жаловаться Филиппу пьяному на Филиппа трезвого.
Я улыбнулся ей, благодарный и восхищенный. Ливия отличалась острым умом еще в детстве. А за те годы, которые сделали ее волосы седыми, а лицо – морщинистым, она, похоже, еще и получила образование.
– И стала мудрой, – пробормотал я вслух, отвечая на свои мысли. Затем я нахмурился, с подозрением уставившись на угощение. – Я думал, Ливия, что ты оставила свое намерение отравить меня. Однако это медовое пирожное какое-то горькое.
Она рассмеялась:
– Ну что ты, я вовсе не пытаюсь снова отравить тебя. Совсем даже наоборот. В это пирожное добавили корсиканский мед, он немного терпкий, потому что на острове полно тиса и болиголова. Но хорошо известно, что корсиканцы доживают до глубокой старости, и это объясняется целебными свойствами их меда. – Она добавила с долей озорства: – Видишь ли, поскольку ты держишь меня здесь в качестве узницы и никто, кроме тебя, меня не навещает, я стараюсь сделать так, чтобы ты жил вечно.
– Вечно? – Я отложил недоеденное пирожное и произнес больше для себя, чем для нее: – Вечно? Я и так уже прожил достаточно долго. Я много видел и много чего сделал – и далеко не все из этого было приятным. Жить вечно? Чтобы впереди у тебя всегда было столько же, сколько уже прожито? Нет уж, благодарю покорно… Меня подобная перспектива не вдохновляет.
Ливия взирала на меня с такой же заботой и участием, как жена или сестра, поэтому я продолжил:
– Достаточно посмотреть на Теодориха. Бедняга просто слишком зажился на этом свете. Все хорошее он уже совершил, все великое сделал и теперь рискует замарать свое имя каким-нибудь безрассудным поступком. Это сделает не он сам по доброй воле, но его старость.
Все еще глядя на меня как жена или сестра, Ливия сказала:
– Я ведь уже говорила тебе. Что Теодориху требуется, так это хорошая женщина.
Я покачал головой:
– Нет, не такая женщина.
– Почему нет? Кто же тогда лучше?
– Я принес свои клятвы Теодориху как Торн. Если, как Торн, я когда-нибудь совершу что-либо, что нарушит эти клятвы, я буду обесчещен и проклят всеми людьми, да и сам перестану себя уважать. Однако, как Веледа, я никогда не давал ему никаких клятв…
Слегка встревожившись, Ливия произнесла:
– Я почти боюсь спрашивать. Что у тебя на уме?
– Ты же образованная женщина. Ты знаешь истинное значение слова «преданность»?
– Думаю, да. Сейчас оно означает чувство, страстную привязанность. Но первоначально оно относилось к действию, не так ли?
– Да. Его связывали с обетом, клятвой, самопожертвованием. На поле боя командир римлян молился Марсу или Митре, обещая взамен свою жизнь, если бог войны дарует победу и сохранит жизнь его войску, его народу, его императору.
