В апреле он вместе с чинами речной полиции брал Ваньку-Золотарика. Шкипер британского судна, стоявшего на кронштадтском рейде, сгрузил Ваньке несколько тюков контрабандного товара. Увидев паровой катер речной полиции «Комар», Золотарик быстро смекнул, что пытаться уйти от него на вёслах — только злить фараонов, а значит быть битому. Ванька бросил весла, встал в лодке и поднял руки. Когда Кунцевич спускался в ялик, лодку качнуло, и они с Ванькой оказались в воде Невской губы. Вытащили их быстро, Кунцевич полностью разоблачился, натянул старую матросскую робу, выпил водки, угостил Золотарика и до Питера они грелись в кочегарке. На следующий день его стало лихорадить, он потел, чувствовал слабость во всем теле, но на службе не пойти не мог: Ванька-Золотарик никак не хотел разговаривать. Провозился с ним Кунцевич до самого вечера, а вечером почувствовал такую слабость, что домой поехал на извозчике, хотя обычно для моциону ходил на службу и со службы пешком. Дома его бросило в жар, стало лихорадить, заломило колени. Послали за доктором. Врач измерил температуру («Да у вас, батенька, 39 и 6!»), выслушал рассказ о купании и сказал, что это ревматизм. Он назначил салициловую кислоту, приказал помазать суставы йодом и обернуть ватой. На следующий день Мечислав Николаевич на службу не пошёл, телефонировав Филиппову. От назначенного лечения полегчало, температура пришла в норму, лихорадка кончилась. Дел была пропасть и поэтому через день он отправился на службу. На половине пути он крикнул извозчика — не мог идти от боли. Опять пришлось вызывать доктора. Тот поругал титулярного советника, добавил к ранее назначенным лекарством ещё пару снадобий, получил пятёрку и удалился. Неукоснительное следование советам врача, казалось бы, исцелило — летом ноги почти не болели, но с августовской сыростью всё началось сызнова. Промучившись пару недель, Кунцевич вновь обратился за медицинской помощью. Доктор рекомендовал курортное лечение. Титулярный советник написал рапорт об отпуске, но начальник, едва на него взглянув, замахал руками:
— Бога побойтесь, Мечислав Николаевич! В этакую пору отпуск просить? Да я даже не понесу ваш рапорт градоначальнику — результат мне заранее известен, а лишний раз гнев его превосходительства на себя навлекать, увольте, не желаю.
Кунцевич пожал плечами и развернулся, чтобы выйти из кабинета.
— Подождите! — остановил его Филиппов. — Что и вправду невмоготу?
— Никакой мочи нет, ваше высокородие[73]. Только после сороковки коньяку и засыпаю.
— Да-с, эдак и спиться недолго. Подождите, подождите… — надворный советник перебрал стопку бумаг на столе и вытащил нужную. — Вот! Его высочество принц Ольденбургский ходатайствовал перед его превосходительством господином градоначальником о направлении на Гагринскую климатическую станцию способного чиновника сыскной полиции. Задачи перед командируемым ставятся те же, что и перед чинами сводного отряда столичных сыскных отделений, ежегодно направляемых на минеральные воды — защиты господ отдыхающих от проделок различных элементов, чающих лёгкой наживы. Я хотел надзирателя послать, а пошлю вас. Поправите здоровье на казённый счёт. Как вам моё предложение?
— Простите, куда вы меня хотите послать?
— В Гагры. Там, говорят, неплохо.
— В Гагры? На Кавказ? Сейчас? Вы погибели моей хотите?
— Да Бог с вами! В Гаграх совершенно спокойно. Там такие люди отдыхают! Это же не частная лавочка — проект принца Ольденбургского. Он желает сделать из Гагры русскую Ниццу, и посему меры безопасности на всей климатической станции[74] — беспрецедентные. Не может же начальство допустить, чтобы в русской Ницце стреляли? У вас там будет не служба, а одно удовольствие. Кстати, станцией руководит ваш бывший начальник — господин Шереметевский.
— Леонид Алексеевич? Вот те на! Чего это его на Кавказ потянуло?
— Я бы тоже туда поехал на шесть тысяч-то годового жалования.
За пятнадцать лет службы Мечислав Николаевич «пережил» троих начальников, Филиппов был четвертым. Трое из четверых до назначения на должности не только по сыскной, но и вообще по полиции не служили — Чулицкий и Филиппов прокурорствовали, а Вощинин, и вовсе перевёлся из почтового ведомства. И только Шереметевский был своим. Леонид Алексеевич поступил на службу в столичную полицию в ту пору, когда Кунцевичу было 10 лет, начал с должности городового и прошёл по всем ступенькам служебной лестницу, не перепрыгнув ни одной. Начальником сыскной он стал только после двадцати двух лет беспорочной службы и продержался в этой должности всего три года.
Подчинённых начальник любил, но не баловал, чиновники и надзиратели отвечали ему взаимностью. На устроенному по случаю отставки Шереметевского завтраке многие из сыскных волков даже прослезились. Поплакал и Мечислав Николаевич. В общем, титулярный советник согласился.
