Перед соблазном устоять трудно. Открывая крышку старинного сундука, простой следователь становится миллионером, но вместе с сокровищами он выпускает наружу сильнейшее проклятье. Можно ли остановить череду смертей, и кто на самом деле виноват в том, что золото приносит только зло? Способна ли любовь исцелить почерневшую от проклятья душу?
Пролог
Грудастая, но тонкая в талии Васька Жуковская подъезжала на телеге к сельсовету. Ее короткая стрижка растрепалась на ветру, красная косынка сбилась на спину. «Где твои косыньки?» – заголосила бабка Глаша, когда увидела стриженый затылок Васьки, вцепилась в куцые вихры и дернула старческой, но еще сильной горстью. Было больно и обидно. Но комсомолка должна все терпеть, даже неграмотную бабку, которая ничего не понимает в женской эмансипации.
Телега остановилась, Васька спрыгнула, одернула блузку и поправила косынку. У крыльца на нее пялились двое из комитета бедноты. Васька гордо прошла мимо них и направилась сразу в кабинет Антона Митрофановича. Кабинетом он называл угол в реквизированной избе кулака. Стол был накрыт кумачом, а над ним висел плохо намалеванный тушью на картоне портрет Карла Маркса. Антон Митрофанович, пожилой однорукий мужчина, внешне очень похожий на Ильича, хоть и перебирал какие-то бумаги, но от дел оторвался.
– Надо к отцу Пантелеймону сходить. Пусть образа из церкви сымет, да из окладов вынет. Всё сдаст по описи.
– Зачем это? – удивилась Васька.
– Дура ты, девка, а еще комсомолка, – выругался Антон Митрофанович, – мы единственное село, где церковь ещё стоит, и службы идут. А ну-ка, из области приедут, что скажут? Скажут, что мракобесие разводим.
– К нам из всех сел окрестных на службу ходят, – прошептала Васька, сразу вспомнив про бабку Глашу и других старух.
– Я уже думал об этом, – махнул рукой Антон Митрофанович, – а ты вот как рассуди: с кем будем светлое будущее строить? Со стариками и старухами, с кулаками и подкулачниками?
– Всё так, – закивала Васька. Она продолжала стоять, словно забыла, что председатель любит по-простому общаться, хоть и был у Бутурлина приказчиком.
–Ты-то зачем пришла? – спросил председатель вдруг.
–Да вы ж за мной посылали.
– А, точно, совсем заработался, – председатель почесал лысину. – Вот, включил тебя в комитет бедноты. Завтра собрание. Знаешь, а ты сходи-ка вечером к отцу Пантелеймону, поговори с ним по-хорошему. Ведь если не сдаст материальные ценности – не дай бог что случится… Всем худо будет.
Васька вышла из конторы с тяжелым сердцем. На пороге ей перегородил дорогу один из комбеда: «Здорово, ты теперь наша, что ль?». Его гнилые зубы так и щерились. Наверное, он себя ощущал вершителем судеб, уже мысленно присматривал чужую избу и чужую одежку. Васька оттолкнула его и пошла, пыля, по дороге. Она слышала, как в соседней Малаховке выбрасывали детей и беременных баб прямо на улицу, а в избах кулаков расселялись такие вот, как этот. А один так даже избу спалил – занялось от окурка. Васька невесело плелась домой, а вслед ей ржали комбедовцы и выкрикивали что-то похабное.
В избе она наконец сняла старые разбитые башмаки, отпила квасу из холодного кувшина. Бабка Глаша копалась в огородике, в самую жару. Васька расстегнула ворот. Дурнота сморила её, и холодный квас не помог унять ворошение в желудке. Тошнило теперь не только с утра, но и в обед, и вечером. А еще она на телеге протряслась из Малаховки до родного Семеновска. Тут кого хочешь вывернет наизнанку!
Особенно противно пах конский навоз! Но где это видано такое, чтобы сельская комсомолка чуралась запаха лошади! «Нет, не буду бабке бедкаться, – подумалось Ваське, – на смех подымет». Без сил она легла поверх лоскутного одеяла, хотя бабка даже присесть на кровать днём не позволяла – покойного деда гордость, вся в розочках, листиках, столбики витые, матрац на пружинах. Привез эту никелированную кровать дед Васьки с Первой мировой и прославился на всю округу. Ничего не осталось от деда на память, кроме этого трофея. Голодали: лебеду ели, каштаны и желуди, от которых Васька вся пожелтела, но бабка была непреклонна: кровать не отдала перекупщикам.
Бабка содержала бедную избу Жуковских в чистоте: печь беленая, лавки скобленые. В углу большой чугунок, который называли «бабэля». Раньше в нем репу парили, наваливая доверху, а теперь давно не использовали. Семья стала маленькая – бабка да Васька, и не нужна им «бабэля».
Бессмысленно шаря глазами по комнате, Васька незаметно для себя провалилась в мутный и неспокойный сон. Она лежала, запрокинув голову назад, не в силах шевельнуться, словно на грудь ей сел кто-то тяжелый, томный. В запястьях закололо, боль перешла на кончики пальцев, но девушка не двигалась, только тоненько хрипела. Лишь когда в сенях бабка Глаша загремела ведром, Васька со стоном повернулась на бок.
– Чего это ты, голомозая, днем на кровати валяешься! – бабка с невиданным проворством подскочила к кровати и замахнулась нечистой тряпкой на внучку, но оторопела: – Не заболела ли? Чего бледная такая?
Васька вместо ответа что-то буркнула, и ее вырвало прямо на лоскутное одеяло.
