По крайней мере, что-то примерно такое они говорили по зеркалам потенциальным клиентам и их взволнованным родственникам.
Понедельник был первым днём, когда на заседании Конклава не обсуждали дело Родена: представитель Волчьей Службы на встречу не явился. Служба подала протест на затягивание сроков рассмотрения дела, этот протест был, разумеется, отклонён общим голосованием, а остаток заседания был посвящён обсуждениям таяния льдов, открытых водных коридоров и прогнозов по миграции рыб, в которых я поучаствовала даже с некоторым удовольствием.
А уже вечером, когда я пересказала Лире про «диагностику», она отказалась от неё с видимым сожалением. Вывозить обвиняемого с острова Маркелава категорически запретил Мигель. А сам Роден продолжал игнорировать сестру.
— Он разбил наше зеркало, — растерянно сказала она. На заднем плане маячили металлические шкафы, а кадр сильно раскачивался: погода была не слишком хорошая. — Наше зеркало! Что, если он знает, что умрёт вместо меня?
Я нахмурилась:
— Как это связано?
Она пожала плечами.
Лира то ожесточалась, сердилась и говорила о том, что судьбы не существует, и странная родственница зазря влезла грязными руками в её жизнь; то, наоборот, преисполнялась странной, испуганной благодарности.
— Ты станешь теперь, получается, оракулом?
— Делать мне больше нечего.
Но в голосе её не звучало уверенности.
Комиссия по запретной магии тем временем окончательно съехала с катушек. В последний день марта к нам пришли снова, и не один мастер Вито, уже по-своему родной и привычный, а целая делегация из шести неприятных людей, натянувших перчатки ещё до ворот. Их с чего-то очень впечатлил сад, по-весеннему грязный и пахнущий гнильём, и они ходили по нему цепочкой, размахивая кристаллами и распыляя над дорожками какую-то зеленоватую жидкость.
Конечно же, они ничего не нашли, только живо заинтересовались полицейскими горгульями, так и стоящими в мастерской. Я позвонила Ставе и нажаловалась на произвол и тиранию.
— Не моя юрисдикция, Бишиг, — сморщила нос та и отключилась.
На фоне кто-то разговаривал на повышенных тонах, и среди реплик было что-то про ересь и колдунов, очевидно больных на голову.
Новой жертвой хищного утра была Магдалина Клардеспри, девятнадцатилетняя студентка университета, стипендиатка Конклава и подающая надежды ритуалистка. Она не была замечена ни в дурных компаниях, ни за какими-то порочащими честь колдуньи занятиями, и даже все её эксперименты были должным родом описаны.
Магдалина пропала девятнадцатого числа. Эта новость быстро облетела колдовские семьи; её искал, кажется, весь город. Я выпустила целый батальон Птичек, а Ёши обратился к лунным и не иначе как гипнозом убедил кого-то из них заглянуть в глаза статуй, чем несказанно меня удивил.
— Ты её знаешь?
Он только покачал головой. Но всё-таки пояснил:
— Моя сестра была немногим старше.
Я кивнула и больше ничего не спрашивала.
Девушку безуспешно искали три дня, а в среду она нашлась сама. Магдалина сидела на крыльце церкви, замотанная в мужскую шинель, в остальном совершенно голая и совершенно безумная. В её глазах поселилась Бездна.
Позже мне рассказали, что на спине девушки, между лопатками, обнаружили выцарапанный отменяющий знак, а под ногтями у бедолаги были грязь и кровь. Увы, Магдалина не могла сказать, ни где она была, ни что с ней произошло; она не говорила вообще ничего, только цитировала Кодекс совершенно чужим, слишком низким для девушки голосом.
— Может быть, хищное утро стало для неё милостью, — шептались в обществе.
— Да нет же, она проводила незаконный ритуал.
— Жертвоприношение?
— Наверняка! Вы же знаете, что в герметических гримуарах Клардеспри описана трансмутация…
— Какие глупости.
— А что нам терять, дамы и господа? Будет война!
— Это проклятие. Это наше проклятие…
Мёртвый взгляд бедняги Магдалины вызывал сосущее чувство под ложечкой, и, чтобы отвлечься, я взялась снова пересматривать чары в кухонных големах, — пришла пора признать, что Ларион был прав, и шницели действительно подозрительно напоминали подошвы.
В прошлый раз я ограничилась проверкой чар, а в этот была зла и сосредоточена, безжалостно заключила голову голема в тиски, вскрыла лобзиком его глиняную черепушку и прозвонила каждый из кристаллов. Камни были в порядке, и чары цеплялись к ним чётко, как свежие — и это навело меня на неожиданную мысль.
Кухонный голем не сломался. Кухонный голем… забыл. Рецепт шницеля никогда не был вложен в его чары: это кто-то из нас, людей, захотев шницеля, то ли наговорил инструкцию, то ли показал сам, а голем должен был запомнить и уметь повторять. Но он взял — и забыл.
Не сам, конечно, потому что самостоятельно големы ничего не могут делать.
К сожалению, я не смогла вспомнить, как давно в домашнем меню появились шницели, но никак не позже января. Кажется, на свадебным ужине были шницели, но я не смогла бы за это поручиться; уж тем более я не смогла бы сказать, каковы они были на вкус, потому что любой кулинарный шедевр показался бы мне тогда пресным и тошнотворным.