— Мне очень нужна ваша помощь, — заявила женщина, не догадавшись представиться. — Скажите, я могу посетить ваш склеп?
Я нахмурилась.
— Вы из журналистов?
— Нет, нет. Мне по… личным причинам, — она сунула блокнот в карман и молитвенно сложила руки: — Пожалуйста!
Я молчала, пыталась взвесить эти самые «личные причины» и придумать хоть одну адекватную для такой экстравагантной просьбы. Женщина восприняла это как приглашение к разговору и затараторила:
— Я ищу своего… друга, и он…
— В нашем склепе покоятся члены Рода Бишиг, — твёрдо сообщила я. — Ваш «друг» входит в их число?
Она растерялась, зажевала губу:
— Я не… я не уверена.
— В таком случае я вряд ли смогу вам помочь. Освободите проезд, пожалуйста.
Она опустила руки, сгорбилась, и на секунду меня кольнуло сочувствием. Но искать «друзей» в нашем склепе пришло бы в голову разве что сумасшедшей, — и я, тряхнув головой, дала знак голему открыть ворота и завела машину внутрь.
Ёши в особняке не было.
К ужину он тоже не появился.
Никто из домашних ничего не знал о его планах, а Керенберга и вовсе глянула на меня недовольно, как будто сам мой вопрос был почему-то неприличным. Прямыми зеркалами мы с супругом не обменивались, а о своих перемещениях Ёши и раньше не был склонен отчитываться, — и я, затолкав неуместную обиду и раздражение в дальний угол сознания, решила заявить о его исчезновении не раньше завтрашнего полудня.
А ночью холодная тишина особняка взорвалась отчаянным визгом потревоженных горгулий.
Кажется, я проснулась только на крыльце, но бабушка всё равно успела раньше: стояла в снегу босыми ногами в нескольких метрах от калитки, и её посох горел оранжево-красным пульсирующим огнём. Горгульи, почувствовав хозяйку, заткнулись; только толпились неровным кругом, щерились и резали когтями брусчатку.
Нарушительницу периметра я узнала по фиолетовому пальто и вплетённым в волосы хрустальным каплям. Женщина сидела на корточках, обняв себя руками и раскачиваясь, и тихонько выла, а здоровенная махина охранной горгульи пыталась ткнуться ей в лицо огромным каменным носом.
— Мастер Пенелопа! — Ларион запыхался и был в одних портках. — Нужна помощь?
Я вздохнула. Я всегда терпеть не могла идиотов, особенно — по ночам, особенно — на моей территории, и испуганный вид девицы был здесь скорее отягчающим фактором.
— Оденься, — сухо посоветовала я Лариону, — отправь горгулий по местам и проверь заряд. Бабушка, я разберусь здесь, ты можешь идти отдыхать.
Моя воинственная бабуля смерила нарушительницу грозным взглядом, весомо ударила посохом в землю и только затем потушила камень. Шорохи, длинная полоса света разрезала двор — это Керенберга, которую мой добряк-оруженосец бережно придерживал за локоток, несмотря на недавнюю демонстрацию, зашла в дом. Краткое мгновение тьмы и новая полоса: должны быть, это Ларион натянул дублёнку на голое тело и вышел обратно.
Женщина сидела на снегу и, подвывая, безобразно ревела. Она казалась теперь моложе, чем днём: скуластое суровое лицо оплыло и покраснело, нос разбух, а по щекам она размазала пальцами грязь. Хрустальные капли смотрелись в этой картине дико и дисгармонично; сияющее полотно рассыпалось по тёмным волосам, а на лоб спускались серебряные кругляши с цветастыми оттисками. Красивая штука, поделка лунных мастеров — быть может, краденая, раз уж у хозяйки есть склонность залезать в чужие дома без приглашения.
— Ты тупая? — тяжело спросила я, глядя на неё сверху вниз. Ноги в тапках мёрзли, а поверх пижамы я успела накинуть кожаную подкольчужную рубаху, и только поэтому всё ещё не стучала зубами.
Гостья продолжала рыдать.
— Влезть в дом Бишигов! Ночью! А если бы тебя сожрали, что бы я сказала полиции?!
Тут я немного кривила душой: вероятность такого исхода была ничтожно мала; по закону горгульи не могут проявлять агрессию без прямого приказа, и каждое моё изделие соответствовало этому требованию. Правда, из-за убийства на заднем дворе мне пришлось повторить это примерно миллион раз, и даже после этого знающие люди не сочли нужным мне поверить, — и на месте любительницы чужих склепов я предпочла бы присоединиться к этой почтенной аудитории.
Женщина всё ещё рыдала, подвывая и дрожа от пережитого ужаса. Рядом со мной остановились шаги, и я с удивлением узнала в новом спутнике Ёши: не знаю, когда он вернулся в особняк, но сейчас стоял рядом в спортивных штанах и мягкой кофте, от чего я не сразу его узнала.
Краем глаза я видела, как Ёши чуть склонил голову, вглядываясь в гостью. А потом вдруг наклонился, подал ей руку и сказал с каким-то неестественным почтением:
— Прошу прощения за несдержанность моей супруги, прекрасная госпожа, она не признала тебя. Как может этот дом помочь уважаемому жрецу Луны, от имени которого ты говоришь?
Она неуверенно вложила руку в раскрытую ладонь, и Ёши аккуратно поставил её на ноги.
Слёзы ещё текли, лицо было грязное, фиолетовое пальто вымазано мокрым снегом. «Прекрасная госпожа» обнимала себя руками и выглядела жалко, а нити хрустальных капель спутались.
— Ёши, — я дёрнула его за рукав, — она вошла без приглашения.