Их много, чернокнижников. Это Ёши понял очень быстро. И ещё быстрее — что никому нельзя было доверять. Достойнейшие из достойнейших могли оказаться замешаны в этой грязи. И так Ёши, художник и ценитель прекрасного, оказался как-то вдруг «любителем запретной магии», пытающимся найти то ли убийц, то ли доказательств, то ли самого Крысиного Короля.
— Я не хотел вмешивать тебя в это, — устало повторил он. Разметавшиеся халаты касались моих коленей, глаза Ёши были закрыты, а тени под ними — глубоки до черноты. — Это… не твоё дело. Всё это может закончиться очень плохо, и скорее для меня, чем для них. На этот случай тебе лучше бы держаться от меня подальше.
Я кивнула механически. И спохватилась не сразу:
— Я одного не понимаю. Зачем ты тогда на мне женился?
Ёши молчал очень долго. А потом всё-таки уронил:
— Ты позаботишься о моих предках.
— Я всегда говорила, что это плохая идея, — Меридит недовольно цокнула языком и поджала губы. — У него дурная репутация. Это недостойная партия. Пенни! Ты видишь, к чему привела твоя несобранность?
— Старшая Бишиг принимает решения во имя всего своего Рода, — скрипела Урсула, глядя куда угодно, но только не на меня. — Ты отвечаешь за будущее своих людей, моя дорогая. И ты не имеешь права…
А Мирчелла протянула жалостливо:
— Он всё-таки нравится тебе немножко, да?
Один только Бернард молчал. Он стоял размытой тенью прямо передо мной, и я вскинула подбородок:
— А ты что скажешь, дедушка?
— Ты стала совсем взрослой, Пенелопа. Не слушай Керенбергу. Никого не слушай.
Он провёл пальцами по моему лицу — неощутимое движение, от которого против воли бросает в дрожь, — и отошёл в сторону, завис над креслом туманным силуэтом.
— Я всегда говорила, — важно продолжала Меридит, — что Пенни нужен другой мужчина. Этот Се влиял на неё дурно, он разнузданный, невоспитанный мальчишка! Настоящая Бишиг никогда не должна появляться на людях в таком обществе. Он игрок, Пенни! Он порочит честь всего Рода! Страшно даже подумать, что теперь можно со всем этим…
Я прикрыла глаза — и усилием воли запретила себе слушать.
Ёши остался в гостиной. А я не выдержала, сбежала в туалет, долго умывала лицо холодной водой. Когда я выходила, Ёши сидел всё так же, с идеально ровной спиной, и смотрел куда-то вдаль.
— Он вообще ничего такой, — легкомысленно хихикнула Мирчелла. — Упрямые мальчики — это даже и…
Глупости. Всё это глупости.
Дом потемнел, затих. Бабушка заперлась у себя и сейчас наверняка, как обычно по вечерам, чахла над своим старомодным, разлинованным вручную журналом с финансовой отчётностью. Ларион весь день провёл в борьбе с шарнирами. Без Ксанифа в особняке стало даже как-то пусто, хотя на улице, кажется, что скреблось нетерпеливо — должно быть, это Малышка в очередной раз точила когти с алмазным напылением о металлический забор.
Я выглянула в окно своей спальни, но ничего не увидела: похоже, горгулья хулиганила где-то за углом. Вздохнула. Смастерила самокрутку, выдохнула дым в форточку, стряхнула пепел в хрустальную вазу, — предназначенную, вообще-то, для цветов, но сейчас наполненную окурками почти до середины. Голоса предков доносились откуда-то сзади: кажется, Меридит и Мирчелла снова обсуждали, допустимо ли колдунье из Рода Бишиг заниматься сексом.
— Меня беспокоит скорее, — это заскрипела Урсула, — что девочка позволяет себе прилюдно срывы и непродуманные решения. Она должна быть рациональной. Как можно, чтобы Старшая Бишиг натравила горгулью на супруга? А если бы это кто-то увидел?
Я прокрутила это в голове несколько раз: картина была неприятная во всех отношениях, даже если убрать из неё наблюдателей. Сделала несколько глубоких вздохов, вытащила из шкафа аптечку, — и вернулась в комнаты мужа.
Ёши сортировал рисунки. Он собрал их с пола мастерской, просматривал по одному, и какие-то сминал и отбрасывал в коробку, а какие-то — разглаживал ладонью и складывал отдельно.
— Покажи щёку, — неуверенно предложила я.
— Ерунда.
— Я обработаю.
— Царапина.
— Извини.
— Что?
— Я не должна была. Даже с чернокнижниками нужно использовать рациональные…
Ёши наконец поднял на меня взгляд и усмехнулся:
— Если хочешь, можешь что-нибудь в меня кинуть.
— Что?..
— Ну или, если хочешь, можешь бить посуду.
— Ты придурок?
Он кивнул и улыбнулся.
Я опёрлась на подоконник, спрятала лицо в ладонях. Ярость давно схлынула, оставив после себя опустошение и тоску. Мне не хотелось ничего бить; хотелось только, чтобы всё это прекратилось.
Много месяцев, вдруг окатило меня. Много месяцев он улыбался людям, которые могли оказаться убийцами, еретиками, приносящими людей в жертву, хвостами Крысиного Короля. Много месяцев он играл с ними в покер и называл друзьями тех, кому не мог доверять. И кто угодно мог оказаться врагом, кто угодно — глазами Бездны, и в любой момент всё могло «закончиться плохо».
