— Чёрный нож, — я развернулась резко, села к нему лицом, и вода захлестнула борты. — Во сне был ритуальный нож. Это она тебя?.. Запретная магия?
Ёши скривился и отвёл взгляд.
— Скажи мне!
— Это я, — наконец выдавил он. — Я терял от неё голову, и… это действительно в прошлом, Пенелопа.
Я забарахталась, выбралась из ванны, сдёрнула на себя халат. Стиснула зубы. И попросила:
— Расскажи мне.
Она была прекрасна, как видение, как чистейший образ, сложенный из одного только лунного света. Она танцевала для него, она позволяла себя рисовать, она была в его снах, она была светом, она была надеждой, она была смыслом.
Он поклонялся ей, словно богине, снизошедшей до смертного. Непостижимой. Возвышенной.
— Я не могу любить тебя, — смеялась она, разрывая в бумажные клочки его рисунки. — Я уже любила однажды.
— Будь моей завтра. Ты можешь подарить мне завтра?
— Могу.
Этого было достаточно.
Этого было достаточно, пока однажды она не сказала вдруг «нет».
Лунные любят лишь тех, кого они называют
— Я был ею болен, — объяснял Ёши, глядя куда угодно, но только не на меня. — Моё небо погасло, мои звёзды погибли, и в сам
Свет закончился. Воздух отравлен. Любое безумие было слаще сжирающей изнутри боли, и тогда Ёши взялся за ритуальный нож, чтобы сделать себя тем, кого она смогла бы любить.
— Трансмутация, — он говорил это так легко, будто за это не казнили утоплением в солёной воде, не разрывали тело на пятнадцать частей, и каждую из тех частей не смешивали пеплом с глиной. — На крови, отданной добровольно, на воле и дыхании.
В моей груди — будто гранитная плита. И сама я — мёртвое тело, заключённое в саркофаг.
— Не получилось? — ровно спросила я.
— Не случилось. Нож взрезал кожу, и воля рассыпалась. Чёткость намерения, инерция импульса… Я был недостаточно болен, чтобы действительно это сделать.
Он был «недостаточно болен», — но остался там, в друзе лунной жрицы, и смотрел, должно быть, на прекрасную Сонали издалека. Он видел её во снах, он мечтал о ней и едва ради неё не умер.
— Это было давно, — повторил Ёши, касаясь нежно моего лица. — Это всё в прошлом. Я переболел, я выздоровел. Всё закончилось.
Это запретная магия, хотела сказать я. Самая запретная из всего запретного: трансмутация человека. Ритуал, чудовищный до такой степени, что даже рассказывать о нём кажется кощунственным.
А ещё — очень сложный; и человек, который только и делал запретного, что неклассические отражения, бусы из можжевельника и «амулет на удачу», не мог даже приблизительно составить что-то подобное.
— Ты говорил, что не занимаешься запретной магией.
— Я ей не занимаюсь.
— Трансмутация? На воле и дыхании?
— Это был единственный раз.
— Ты мне врал.
— Только про прошлое. Ты слышала… официальную версию. Сюда ходит Комиссия, как к себе домой!
— Они ходят сюда, потому что…
Слова закончились. Светлая ванна, пропахшая розами и мыльной пеной, казалась клеткой. Мир накренился и ревел, как корабль, взбирающийся на штормовую волну.
Я рывком натянула на себя трусы вместе со штанами. В глазах темнело, пуговицы путались. Дом — сонное чудовище, принявшее его одним из хозяев, смирившееся и дышащее на меня недовольством. В зеркалах — ничего, кроме отражений чужих катастроф.
Я не могу так больше.
А в городе — весна, а в городе пахнет водой, землёй и отчего-то кофе, а город звучит, город торопится, город шумит и болтает на своём языке.
Я бросила машину на проезде и курила теперь, глядя в тёмную быструю воду. Села на парапет. Перекинула ноги на другую сторону, туда, в пустоту.
— Застудишь по-женски, — проворчала Меридит, поджав губы. — Пенни, ты…
Знак вышел раньше, чем она успела закончить, и тени предков сгинули в ослепительном весеннем солнце.
Весна, подумать только. Весна. Уже прилетели птицы, вон они кружат, кривые спирали из чёрных росчерков. На склонах редкая, совсем светлая жёсткая трава; на ветвях — тугие мокрые почки.
Всё только начинается, кричит город — и копит силы на майские грозы. Всё только начинается, всё впереди, и мы придём, мы вернёмся, мы построим, мы сможем. Вон они, люди, разбились по парочкам, придумали себе глупых желаний, чего-то ждут, во что-то верят, кому-то нужны.
Мы — скопления космической пыли. Мы — продолжения звёзд. Когда-то звёзды закончились, их мир взорвался, их вселенная обернулась чудовищным калейдоскопом; люди говорят: те звёзды погибли для того, чтобы продолжиться в нас.
Увы, но мне нельзя умирать.
