— Дорогая, — царственно сказала мама, — мне стало известно, что ты выходишь замуж. Это верно?
Мама очень старалась продлить увядающую молодость и из-за этого выглядела даже старше своих лет. Госпожа Йоцефи Бранги вернулась в родительский дом сразу после развода, основала своё ателье, в котором отшивала сногсшибательно модное нижнее бельё, и приезжала на материк раз в год, чтобы поучаствовать в ноябрьских показах.
— Верно, — вынужденно согласилась я.
— В таком случае, — важно продолжила она, — тебе пора узнать кое-что об отношениях мужчины и женщины!
Она дала мне несколько секунд, чтобы глупо моргнуть и открыть рот, а потом расхохоталась.
— Такое лицо у тебя сделалось! Могла бы и сама мне сообщить, — попеняла мне родительница, — мы же всё-таки подруги! Отправлю тебе бюстье и трусиков, я такие кружева закупила, можно просто умереть от восторга. И пояс для чулков! У тебя же есть хорошие чулки?
— Да, — сказала я, не уточняя, каким критериям они должны соответствовать.
— Ну, хорошо. Встань-ка, покрутись! Хоть посмотрю на тебя. Ты что ли ещё похудела? А подержаться за что? Вся в отца!..
Так она болтала, пока я не отговорилась делами.
— Фотографии отправь, — велела мне мама напоследок. — Его, себя, вас вместе и вообще всего что захочешь. Повешу в офисе!
Фотографии Ёши у меня даже были, — их полагалось приложить к брачному контракту, — и я продемонстрировала их маме. На снимках Ёши улыбался, чего в жизни за ним почти не наблюдалось, зато тёмные провалы под глазами были на месте. Мама поохала, посмеялась, отправила мне воздушный поцелуй и потушила зеркало.
Я отпустила с лица радостное выражение и всунула фотографию обратно в бумаги.
— Такой он всё-таки старый, — расстроенно протянула Мирчелла.
Я пожала плечами. Не то чтобы именно старый, — взрослый и сноб, ничего нового. Зато на его деньги я отреставрирую рояль, и каждое утро буду петь пошлятину, наслаждаясь тем, как простенькие мелодии гуляют эхом по третьему этажу.
А не понравится, — так пусть заведёт себе беруши.
С недавних пор понедельник занимает первое место в моём личном рейтинге худших дней недели, и всё из-за него — из-за Конклава. Каждый раз, приезжая в зеркальный зал Холла, я готовлюсь заранее к мучительным, совершенно бесцельным разговорам, и к коротким объятиям с измученной Лирой.
Но в этот раз, стыдно сказать, всё это прошло как-то мимо меня. Я почти не слышала, как два сморчка из разных зеркал поливали друг друга изысканно-вежливыми помоями, и едва нашла в себе силы сказать Лире хоть два слова, — все мои мысли уже были там, в завтрашнем дне.
Вторник настал неожиданно быстро.
Время вообще — загадочная штука; когда не надо, оно тянется расслабленной, глухо звучащей резиной, а иногда, когда ждёшь этого меньше всего, гремит несущимся во весь опор поездом и бьёт по ушам звоном. Мне казалось, я успела только моргнуть, а по моим пальцам уже лилась на снег тёмная кровь Бишиг, и хлопали крыльями жадные горгульи; я моргнула ещё раз — а в волосах вдруг вода: это я смывала с себя запах табачного дыма, доверившись подсознанию, как мои создания доверяют вложенным в них чарам.
Было восемь утра, когда я, велев Крошке занять переднее сидение, села в блестящую чёрную Змеицу с удлинённым корпусом. Водитель едва заметно вздрогнул, и машина, проскрипев шинами по укатанному снегу, покатила по улице вниз.
— Доброе утро, — сказала я жениху, учтиво улыбнувшись.
— Вы не надели платья, — нечитаемым голосом заметил Ёши.
— Я не ношу платьев.
Он оглядел меня с ног до головы:
— Вы выглядите не слишком… празднично.
— Моя одежда соответствует традиции, — я нахмурилась. — Что-то иное не было оговорено контрактом.
Сам Ёши был, конечно же, разодет: всё пространство вокруг него было занято пышными складками гладкой ткани, и часть её перебиралась на мои колени. Жених носил богатые лунные халаты: нижний белый, а затем красные в несколько слоёв. Верхний был расшит золотыми птицами, по крыльями которых плескалось трескучим бисером пламя.
Я надела под кольчугу плотную чёрную рубашку, и на этом мои приготовления закончились.
Ехали в тишине. Шёл редкий, колкий снег, была гололедица, и на лестницах то и дело оскальзывались прохожие; дома вокруг стояли глянцевые, облитые льдом, будто глазурью. Заспанное зимнее солнце только-только выбиралось на горизонт, обиженно-оранжевое и дрожащее маревом, а луна на северном склоне была яркая-яркая, как детская погремушка.
— Вы зря не надели платья, — бросил Ёши деланно-безразличным тоном, когда машина вырулила на набережную.
— Я не ношу платьев, — повторила я, чувствуя себя дурочкой.
Он пожал плечами. Ёши смотрел в окно, отвернувшись, как будто видеть кольчугу ему было противно.
— Вы могли надеть брючный костюм. Или вам нравится мне хамить?
— Не понимаю, о чём вы.
Нахамить хотелось нестерпимо. А также велеть Крошке отстричь ему голову, а труп вышвырнуть из машины. С гибелью последнего Се его половина острова так или иначе перейдёт Бишигам; правда, будет большой скандал, а меня, наверное, отлучат от Рода.
