– Одновременно представляются и человек на грани выживания, и прелестная птичка, которая расправляет крылышки для полета.
– А по-моему, самое поразительное в этой песне, что ее не отнесешь ни к какому музыкальному стилю. И не классика, и не джаз, и не хип-хоп, и не хаус. Больше всего напоминает сальсу.
– И в припеве у нее есть нечто такое, что заставляет думать о настоящем вдохновении, как бы паршиво ни было сейчас. И оно, похоже, сквозь время и пространство бросает нам вызов, когда руки уже совсем опускаются.
Почти целый час пятеро друзей обменивались подобными замечаниями, среди которых попадались и такие ремарки:
– Не знаю, но мне как бы ужасно грустно, вот точно так же бывает, когда передернешь на ведущую детского телешоу «Оупен! Понкикки».
– Или когда, например, выпиваешь у лотка с одэн[7] где раньше никогда не бывал, и тут какой-нибудь бомжара стащит порцию овощей, а громила-хозяин, у которого на руке не хватает мизинца, избивает бедолагу до полусмерти, вот тут такая песня придется в самый раз.
– В магазине, куда я постоянно хожу, есть уголок, где хранят тофу, картофельный салат и прочие продукты, а вокруг постоянно бегает несколько тараканов. Если мне на глаза попадаются три штуки, то я говорю: «Дамы и господа, встречайте YMO[8]!», а если четверо, то кричу: «А теперь – Beatles!» Но они почему-то сразу же разбегаются, точно сперматозоиды или типа того.
– Всякие козлы скажут, что это традиционная музыка или даже японский фолк, но ведь на самом деле больше похоже на регги или сальсу, скажите?
– Было бы круто под такую песню трахать стоя бабу в возрасте, зрелую леди, как они себя называют в службе секса по телефону.
Последним высказался Като:
– Сугиока говорил, что в первый раз услышал «Тяньтики окэса», когда папаша его порол.
Все сразу притихли и задумались. А потом из уст Сугиямы прозвучал уже давно назревший вопрос:
– А как вы думаете, кто мог грохнуть Сугиоку?
Спустя три дня Нобуэ и Исихара пришли на место, где погиб Сугиока. Не найдя ничего лучше, они решили повторить действия покойника в последние секунды его жизни. Но едва они успели расстегнуть молнию на брюках, как рядом раздался женский голос:
– Прекратите немедленно!
Оба инстинктивно произнесли «Хаи!»[9] – и одновременно обернулись через плечо. В двух шагах от них стояла юная студентка техникума, слепленная, как им обоим показалось, из самых токсичных выделений больного кишечника. Вообще-то все женщины без исключения, будь то девочки или почтенные матроны, представлялись Нобуэ и Исихаре объектами сексуального назначения, но в лице юной студентки им встретилось уникальное исключение из правила. Она не отличалась какой-то особенной бледностью, излишней худобой или тучностью, из глаз, носа или рта не сочился гной, да и на коже не было заметно пятен или прыщей. И тем не менее даже при беглом взгляде становилось понятно, что окружающая девушку болезненно-тошнотворная аура вполне способна погубить все гигантские мангровые деревья на всех островах в южной части Тихого океана.
– Здесь нельзя мочиться, – повторила студентка.
Даже звук ее голоса был присыпан тленом болезни, словно рисовое пирожное соевой мукой.
Нобуэ и Исихара переглянулись. Обоим стало ясно, что сейчас с ними произошло нечто до крайности странное и непонятное. Как правило, если им случалось заговаривать с каким-нибудь существом женского пола, хорошенькой девчушкой, бегущей в детский сад, или хорошо сохранившейся дамой средних лет, возвращающейся домой из храма, оба сразу же начинали видеть друг в друге соперника, который намерен отбить у них законную добычу. Чтобы скрыть свои негативные эмоции, Нобуэ и Исихара принимались смеяться, как идиоты. Разумеется, такое поведение до смерти пугало и юных нимфеток, и пожилых вдов. Но теперь, оказавшись лицом к лицу с девушкой, на все сто процентов состоявшей из выделений больного кишечника, друзья вмиг растеряли и весь свой дух соперничества, и способность смеяться. В одиночку они вряд ли выдержали бы встречу с такой страхолюдиной, да и сейчас еле держались, чтобы не вцепиться судорожно друг в друга и не завизжать: «Мне страшно!»
– Можно ли узнать ваше имя? – произнес Нобуэ.
Впервые со школьных лет он сумел обратиться к существу женского пола с нормальной любезной интонацией. Это обстоятельство глубоко поразило как самого Нобуэ, так и Исихару.
– Я живу в этом самом общежитии. – Голос девушки звучал не высоко и не низко, не хрипло и не пискляво, не слишком громко и не слишком тихо, но обычным его трудно было назвать. – Нам не нравится, что здесь постоянно гадят.
Вопреки, а может, и благодаря охватившему их дикому ужасу, Нобуэ и Исихара держались с предельной вежливостью, чего раньше за ними не водилось.
– О, мы приносим свои извинения! Но ведь собаки справляют свою нужду где попало. Вероятно, мы поступили совершенно инстинктивно.
