Сел рядом со мной на пол, придвинул к себе стопку с работами и долго перебирал их. Только почти ни о чем не спрашивал. Просто молча смотрел, стал таким серьезным. Иногда, мне казалось, что по лицу у него пробегала тень. Конечно, мне было интересно, что он о них думает, но было как-то неудобно спрашивать. Закончив смотреть, Йойо не стал испытывать мое терпение, и сказал, почти слово в слово, повторив слова Карандаша:
— Неплохо, совсем неплохо!
Я даже засмеялся от такого неожиданного совпадения. Йойо тоже усмехнулся снисходительно и добавил:
— И что мне больше всего нравится, Бемби, твои работы гораздо проницательней тебя самого. Так и должно быть, чувак!
Что он хотел этим сказать, я не понял. Решил, потом как-нибудь расспрошу, да так и забыл. Йойо не долго услаждал наш слух музыкой. Видя, что мы с Птицей увлеклись, он отложил гитару и принялся что-то карябать на тетрадном листе, подложив под него учебник. Птица сказала, что ей все очень нравится, но больше всего портреты и самый первый городской пейзаж. Еще раз достала посмотреть портрет мамы и внезапно спросила:
— А отец? Ты его не рисовал?
— Нет. Я почти не помню его лица. Знаю только, что он был высоким, темноволосым и очень сильным, легко поднимал меня на руки. Еще помню, как от его рубашек пахло так терпко, машинами, дорожной пылью, чем-то таким не домашним. А вот лицо — забыл. Иногда он мне снится. Знаю, что это он и мы опять куда-то едем, но лица запомнить не могу.
Да, — серьезно сказала Птица, откинув упавшие на глаза волосы. — Я знаю, так бывает во сне, очень часто. Это грустно.
Да, очень грустно. Иногда мучительно, до головной боли, пытаюсь восстановить в памяти черты его лица, мелькают отдельными фрагментами то глаза, то кончик носа, его губы. Я помню их прикосновение к своей щеке, мягкое и теплое с легким покалыванием щетины. Но вместе этот пазл не собирается, хоть плачь, и я чувствую себя слабоумным дурачком, не способным сложить два и два. Мне очень хотелось спросить Птицу про ее родителей, но пока я собирался с духом, она сама заговорила:
— А я своих совсем не помню. Только по фотографиям. У тети есть альбом. Она не любит, когда я его достаю, говорит, что ее это расстраивает. А мне иногда так хочется посмотреть, представить какими они были людьми, какие у них были голоса, походка. Там и я есть, вместе с ними, на руках у мамы. Только лицо очень маленькое, так что трудно разглядеть в каком я настроении, плачу или смеюсь, грустная или веселая.
— А ты бы как хотела?
— Не знаю…
Птица уютно сидела на моей кровати, и от этого мне казалось, что в комнате по стенам прыгают солнечные зайчики. А когда, она внезапно спохватилась, что уже поздно и ушла, я еще долго чувствовал растворенные в воздухе легкие золотистые отблески, которые проникали в меня с дыханием и легонько щекотали изнутри, словно крылья бабочек или пузырьки шампанского. Собственно говоря, ее выставил Йойо. Он снова начал негромко тренькать на гитаре, что-то совсем уж грустное, и вдруг строго спросил:
— Птица. А ты уроки сделала?
Она удивленно воззрилась на него, потом, ничуть не обидевшись, непринужденно рассмеялась:
— Да, я поняла, Йойо. Ну что ж, наверное, мне действительно пора.
После того, как за ней закрылась дверь, Йойо очень пристально посмотрел на мою раскрасневшуюся и немного ошалевшую от счастливой эйфории физиономию и серьезно, даже хмуро, сказал:
— Я бы на твоем месте не придавал этому большого значения.
— Я и не придаю.
Он все равно не смог испортить мне настроение. Если только чуть-чуть… Кстати сам Йойо про своих родителей однажды заметил, что они были совершенно замечательные люди. И это все, что мне нужно о них знать, так как даже ему этого достаточно. Но я подозреваю, что у него просто не было о них никаких сведений.
Вместе с интернатом, я был вынужден сменить и школу. Когда решился вопрос с переездом в новый дом, директриса, обрадовав меня этой новостью, добавила:
— Не знаю, правда, как ты будешь добираться на другой конец города, если захочешь остаться в прежней школе. Но лучше тебе перевестись. Я поставлю в известность директора, но ты и сам ему напомни, как устроишься на новом месте.
— Хорошо, — сказал я. — Напомню…