— Ах, бедняжка! — девушка, посмотрела на лежащего юношу и заплакала. Слезы, горячие как первый поцелуй любви и яркие как капли росы в лучах утреннего солнца, полились из ее глаз. Она склонилась над Старшим братом и взяла его за руку, не замечая жгучего холода его пальцев.
— Какое у него необыкновенное лицо, — сказала она Младшему, сквозь слезы — такое славное, доброе и милое. Я никогда не видела такого прекрасного лица.
— Это — мой брат, — не утерпел Младший. — И мы с ним близнецы. Некоторые считают, что мы очень похожи, просто одно лицо.
— Правда? — удивилась девушка, — Как это странно? В самом деле теперь я тоже вижу, у вас как будто схожий цвет волос. Возможно, это сбивает с толку. И если присмотреться, то…
— Впрочем, это неважно, — тут же опомнился Младший. — Не надо, не обращайте на меня внимания.
Он подошел к тихо лежащему брату, взял его за другую руку и сказал:
— Просыпайся, притворщик. Тебе нас все равно не провести.
И улыбнулся, потому что почувствовал, как потеплела рука брата, как она стала наполняться жизнью, увидел, что дыхание его стало глубже, а на лице появились живые краски, щеки порозовели, с губ ушла синева, исчезла тусклая мертвенная бледность кожи. Старший глубоко вздохнул, открыл глаза, посмотрел на Младшего, потом на девушку, в глазах которой еще ярко блестели слезы, и прошептал:
— Какое счастье…
И Младший подтвердил:
— Да, это так…
А про себя подумал, что счастье — оно ведь разное бывает. И иногда только потеряв, можно найти. Старший брат совершенно пришел в себя. Они со Счастьем почти не расставались и оба чувствовали себя превосходно. Только иногда девушка смотрела на Младшего и слегка хмурила брови, словно пытаясь что-то вспомнить. В общем, Старший брат и девушка, которую, как потом выяснилось, звали Анна, поженились и были очень счастливы. А Младший покинул город и стал странником, завершил Йойо свою повесть.
— Бомжом-бродягой он стал, — вполголоса, хмуро пробормотал Син ни на кого не глядя.
— Нет, странником. — поправил его Йойо, едва заметно усмехнувшись.
— Да, ерунда все это! — вскинулся в ответ Синклер. — Мистика там всякая, волшебство, просто чушь какая-то!
История ему не понравилась, показалась странной и мрачной. Ему вообще здесь ничего не нравилось. Было душно и трудно дышать. Он едва дождался, когда Йойо закончит, чтобы поскорее уйти. Вот только уйти он хотел не один.
— И ничего не ерунда, и не чушь, а сказка! Очень хорошая сказка, только немного грустная! — воскликнула Птица. — Мы же тебе сказали, что сказки рассказываем! Чего ты злишься?
Она возмущенно посмотрела на Сина, но, быстро остыв, попросила:
— Лучше сам что-нибудь расскажи.
— Не знаю я никаких сказок, — упрямо сказал Син, кинув злой, раздраженный взгляд в сторону Хьюстона. Ему очень хотелось увести отсюда Птицу. Взять ее руку и крепко сжать. Выйти с ней за дверь, довести до своей комнаты, выставить оттуда Тедди и долго греть в своих ладонях руки Птицы, отогреть ее всю, чтобы она не была такой холодной, не смотрела на него как сквозь заиндевевшее стекло. Чтобы вновь почувствовать тепло ее дыхания, ее взгляда, ее голоса, чтобы не замерзнуть самому, не превратиться, как в этой дурацкой мрачной сказке, в кусок бесполезного камня. А потом вернуться и объяснить этому придурку, Хьюстону, как тому нужно себя вести, хорошо так объяснить, как следует, чтобы усвоил раз и навсегда, чтобы надолго запомнил и знал свое место. Син ощутил, как закипает в нем злость, напрягаются мускулы и сжимаются в кулаки пальцы, но, перехватив взгляд Йойо, постарался взять себя в руки. Йойо так и сидел на кровати, только отложил гитару, и смотрел на Сина очень пристально, но без осуждения, а вроде как даже с сочувствием. А Хьюстон совсем на него не смотрел. Пытался, как показалось Синклеру, делать вид, что его, Сина здесь и вовсе нет. Или, что он не имеет тут ни к кому никакого отношения, а так случайный гость, забрел на огонек, посидит чуток, да и отправится восвояси. А они продолжат тесным кружком говорить дальше о своих, понятных, только им, посвященным, вещах. И длиться это будет целую вечность.
— Мне как-то никто в детстве сказки не рассказывал, не удосужился, уж извините. Больше правдой кормили. Чтобы знал, что почем в жизни. Так что не обессудьте, нечем мне вас позабавить. Идем, Птица! Хватит уже здесь сидеть. И так, гляжу, хозяевам надоели.
Он попытался взять Птицу за руку, но она быстро отдернула ее и неожиданно уперлась:
— Нет, так не пойдет! Раз пришел, расскажи что-нибудь.
Син еще какое-то время смотрел на Птицу, недовольно хмурясь и кривя губы, будто хотел сказать что-то колкое и язвительное. Потом незаметно перевел дух, и лицо у него немного разгладилось. На него вернулось прежнее слегка высокомерное и насмешливое выражение.