О том, как меня грузили в «скорую», везли в больницу, в памяти остались лишь смутные обрывки. Там выяснилось, что, в общем, я легко отделался: сотрясение мозга, да на рану под нижней губой пришлось накладывать швы. Сильно болели ребра, так, что было трудно дышать, и разбитые костяшки на руках, особенно на той, где потоптался приятель Сина, но обошлось без переломов. Спасибо, вам, братья-спортсмены. Скорее всего, у вас еще будет возможность восполнить этот пробел. Меня оставили «понаблюдаться» не отбили мне чего лишнего. Я не возражал, меньше всего хотелось светиться среди публики в столь непрезентабельном виде. Делегация интернатских старших во главе с директором пыталась допросить меня на предмет особых примет нападавших. Я ответил, вернее, пытался, с трудом двигая разбитыми губами, что никаких особых примет не запомнил и точно не смогу никого опознать. Но они все донимали расспросами, пока я не попросил их оставить меня, наконец, в покое. Возможные мотивы нападения также остались неизвестны широкому кругу незаинтересованных лиц. Так и списали на наркоманов да общее падение нравов в молодежной среде. Син мог не бояться, что я его сдам. Мы оба понимали, что это только наше дело, и что у Птицы будут неприятности, получи обстоятельства происшествия огласку.
После всех процедур, меня определили в свободную палату. В ней было пусто, голо и холодно. Но я был рад остаться одному.
— Как вип-клиент будешь лежать, — ободряюще улыбнулась мне симпатичная медсестра.
— Угу, — промычал я, стараясь быть дружелюбным, шевелить губами было неудобно и больно. И почему-то вспомнилась одна из песен Йойо:
В чужих каютах холодно и сыро,
в чужих каютах даже жизнь постыла,
в чужих каютах утомленный путник
не обретет покоя и уюта.
Там смятая постель, разбитая посуда,
чужие лица, голоса и кошки,
любители заглядывать в окошки…
Ночью мне приснился странный сон. Будто больничная палата, как обычно наша комната, оказалась битком набитой гостями. Они шумели, смеялись и невнятно разговаривали о чем-то. Внезапно стало пусто и необыкновенно тихо, лишь на соседней кровати, завернувшись в старое одеяло, сидел Йойо в обнимку с гитарой. Против обыкновения, подвижное лицо его, всегда светившееся добродушной улыбкой и глубоким пофигизмом, было серьезным, даже строгим. Я приподнялся на постели, удивляясь странной метаморфозе, а Йойо, посмотрев куда-то поверх моей макушки, произнес негромко:
— Что, Бемби, худо? А я тебе говорил…
— Йойо, ты… — удивленно начал я. Но он вдруг подмигнул мне, и вновь стал самим собой. Потом склонился над гитарой, так, что его круглое оттопыренное ухо почти прижалось к ее круто изогнутому боку и, едва слышно теребя струны, занялся настройкой, что-то периодически подкручивая и бормоча. Незаметно разрозненные аккорды стали складываться в мелодию, неуловимо, до ностальгической грусти, знакомую. Но, сколько я потом не пытался ее вспомнить, так и не смог вытащить из памяти ни одной ноты. А хитрец Йойо на все мои вопросы лишь лукаво улыбался и пожимал плечами. Постепенно в мелодию стали вплетаться слова. Они звучали хоть и приглушенно, но очень отчетливо:
Она сказала ему — уходи навсегда, он ответил, куда же идти мне тогда.
Даже если дойду я до края земли, все равно не смогу от тебя я уйти,
даже если до края небес я дойду, и тогда никуда от тебя не уйду,
даже если мне жизни до края дойти, все равно не смогу от тебя я уйти.
И за краем земли, и за краем небес, и за темной завесой нездешних чудес,
где кончается жизни дорога моя, никуда не смогу я уйти от себя.
На коленях стоял он о пощаде моля: так куда же идти мне, принцесса моя…
Комнату залил призрачный лунный свет, словно вызванный вполголоса звучавшей песней. Он обесцветил и позолотил ржавые вихры Йойо, и на какой-то миг мне померещилось, что это Син. Я вздрогнул и проснулся. В окно палаты действительно заглядывал любопытный блин луны, но ни Йойо, ни Сина здесь, конечно, не было, так же, как и ночных людей. Я был один.
— Сволочь, какая он все же сволочь, — безостановочно билось в мозгу. Мы перешли дорогу и стали прощаться.
— Ты с нами, Лис? — спросил Рафал, старший из братьев.
— Нет, задержусь ненадолго.
— Слышь, Лис, а что он сделал-то? — подал голос младший.
— Плохо он сделал, неправильно, сволочь такая… — кулаки сами собой снова сжались.
— Да, ладно, не переживай, надолго теперь запомнит.
Мы пожали друг другу руки, и я сказал им:
— Спасибо.
Они ответили:
— Нет проблем, братишка. Ты же наш, а мы своих в беде не бросаем. Не пропадай.