Он еще немного подулся, а потом решил сменить гнев на милость и продолжил, заметив, что не может оставить меня в неведении относительно Йорика, так как считает его своим другом и полноправным жильцом нашей комнаты и мне пора с ним познакомиться. Хотя бы пока заочно, чтобы я успел проникнуться. Проникнуться Йориком я уже успел. Он, хоть и находился в коматозном состоянии, был весьма шустрым малым и кочевал по комнате, оказываясь то под моей кроватью, то в шкафу среди вещей. А однажды чуть не свалился на меня со шкафа. Я не раз извлекал его из своей тумбочки и, как-то, даже из-под подушки, заработав при этом шишку. При том, что Йойо клятвенно заверял меня, что он здесь ни при чем, и Йорик сам прыгает с места на место в поисках наиболее благоприятных климатических условий. Я, разумеется, ему не поверил, но вместе с тем никак не мог застать за перепрятыванием горшка.
— Так вот, — Йойо снова мечтательно воззрился на потолок, предварительно окинув меня подозрительным взглядом. Я послушно вытаращил на него глаза, напустив на себя серьезный, задумчивый вид. — Свершится предначертанное. Песнь торжествующей жизни проникнет сквозь мрак ожиданья и сна, в движенье придет пробуждающей силы начало. Тогда ты увидишь, как мало-помалу рождает чудесное древо земля!
— Так дерево или цветок? — уточнил я. — Ты, Йойо ничего не попутал, может там все же лягушка?
Не так много мне представлялось случаев подразнить Йойо, и я не собирался упускать своего шанса. Он с жалостью посмотрел на меня и, великодушно махнув рукой, сказал снисходительно:
— В свое время узнаешь!
И добавил ехидно:
— Ну и зануда же ты, Хьюстон! Хуже Тедди!
— Это невозможно, — я рассмеялся, — Тедди не превзойти, он — чемпион.
— А я и не говорю, что ты лучше, ты — хуже! — парировал он и швырнул в меня подушку. Мы оба расхохотались, а потом довольный Йойо ласково похлопал Йорика по грязному глиняному боку и запихнул под тумбочку.
Я, конечно, слышал, что часто люди от одиночества заводят себе каких-нибудь воображаемых или необычных «друзей». И даже искренне привязываются к ним, наделяя всей полнотой чувств. Но Йойо меньше всего был похож на человека, страдающего от одиночества, скорее наоборот. Уж чего-чего, а общения ему хватало с избытком. Иногда сидя среди толпы его ночных гостей, я тихо радовался своей незаметности и неинтересности для них, временами даже сочувствуя Йойо постоянно находившемуся в фокусе внимания, доброжелательного, но интенсивного и, наверное, утомительного. Хотя Йойо никогда не строил из себя суперзвезду, не капризничал, не раздражался на гостей, всем улыбался и часто шутил. И если его просили спеть — пел. Лишь иногда становился задумчивым. В такие минуты его никто не трогал. Когда гости расходились, тем же путем, что и пришли, я, если еще не спал, часто замечал, как Йойо сидел, скрестив ноги и, устало опершись на гитару, отрешенно и немного грустно смотрел перед собой. Поймав мой вопросительный взгляд, он обычно говорил, улыбнувшись: «Спи, Бемби, сил набирайся.» А когда я интересовался, собирается ли он сам ложиться, отвечал: «Все нормально, малыш, я отдохнул уже.»
Однажды, видя, что я все еще продолжаю смотреть на него, снова взял в руки гитару и негромко начал напевать колыбельную, старую детскую песенку про звездочку, которая сияла-сияла себе на небе, а потом задремала, да и упала на землю. И пока она летела, кто-то успел загадать свое самое заветное желание. Я невольно улыбнулся, уж очень у Йойо был забавный вид, а потом завернулся поуютнее в одеяло, и меня накрыла волна такого покоя, что глаза сами собой стали закрываться. Уже засыпая, вспомнил вдруг, как в клинике я иногда пробирался ночью в ванную комнату, так называлось помещение, где мы обычно умывались, и зачарованно смотрел в темное окно на горевшие вдали огни большого города. Они сияли и переливались, словно звездное небо и были хорошо видны с высоты седьмого этажа, на котором располагалось наше отделение. Впрочем, болтаться где ни попадя после отбоя строго запрещалось, и если меня случайно ловили, то наказывали.
Мне снилось под колыбельную Йойо, что я снова стал маленьким и подобно звездочке лечу по ночному небу, а внизу озаренные лунным светом стоят на большом лугу мои совсем еще молодые родители, машут мне руками и улыбаются. Я чувствовал их любовь, и эта любовь окутывала меня уютным теплым облаком, не давая упасть. Ветер гнал по высокой траве широкие серебристые волны, и казалось, что отец с матерью стоят на маленьком островке посреди зыбкой морской равнины. Когда я проснулся утром, меня еще долго не покидало это светлое, согревающее чувство их любви, хотя подушка почему-то была мокрой от слез.
Я нашел Йорика под своей кроватью. Он забился в самый дальний и темный угол. Мне показалось, что вид у него был какой-то заброшенный и грустный, если только можно так выразиться о старом глиняном горшке. Я с трудом, подцепив черенком метелки, вытащил его на свет, при этом весь испачкался в пыли. Посмотрел на несчастного компаньона, как его иногда называл Йойо.
