Не могу сказать точно, по какой причине, после очередного медосмотра, меня упекли в это спецучреждение, расположенное на окраине большого поселка, но, как ни странно, мне там понравилось. Даже, несмотря на то, что среди его обитателей, моих друзей, немало было тех, кто, заставил бы вас торопливо и смущенно отвести взгляд, встреть вы их на улице. Я сам вначале чувствовал себя довольно неуютно в окружении детей с выпирающими из-под одежды горбами, перекрученными телами, странными, взрослыми глазами на ребяческих лицах. Среди которых, считалось нормальным, и даже довольно увлекательным, обсуждение различных деформации позвоночника, предстоящих операций, перспективы не один месяц пролежать закованным в жесткий гипсовый корсет, и того, как здорово будет потом… После полугода пребывания там, я уже неплохо разбирался в сколиозах и кифозах. Виды скелетных деформаций изучил с максимальной степенью наглядности, наслушался леденящих кровь историй о переломах позвоночника и прочих злободневных вещах. Что, откровенно говоря, в атмосфере этого места воспринималось вполне нормально и мало омрачало общий оптимистичный настрой. Да и не так уж много времени занимали эти разговоры в нашей тогдашней жизни, которая в остальном мало, чем отличалась от жизни обычных мальчишек и девчонок. Мы ходили в походы, в том числе и ночные. Сидя у костра на берегу широкой, зачарованно блестевшей в лунном свете, реки, с легким плеском катившей в темноте свои воды, окруженные стеной ночного леса, полного таинственных шорохов и свежих, острых запахов, затаив дыхание, временами замирая от восторга и ужаса, слушали страшные истории, которые нам рассказывали старшие товарищи. А потом пересказывали их другим своим приятелям, в свою очередь, наслаждаясь выражением жгучего интереса на их лицах.
Я уже не помню сюжетов этих леденящих кровь историй, кроме одной, которая как-то особенно поразила меня. Это была история о черном фургоне. Хотя и о ней сохранились лишь смутные, похожие на сон обрывки. И даже чем она закончилась я уже не скажу наверняка. Больше всего меня впечатлило ее начало: в одном городе (я заметил, что вот так максимально безлико «в одном городе» или «одна девочка», как вариант «один мальчик», начинались все по-настоящему страшные истории моего детства. Словно рассказчик хотел подчеркнуть, что этот таинственный город вполне мог быть твоим городом, и безымянный мальчик — твоим тезкой). Так вот, в одном городе начали пропадать люди. Одновременно с этим стали замечать загадочный черный фургон. Видели его случайные прохожие, когда под покровом ночи на узких улочках городка сгущался туман, гася свет и без того неярких фонарей. Сначала раздавался приглушенный стук копыт, потом рядом с одиноким припозднившимся путником останавливалась повозка, запряженная парой вороных лошадей, и чей-то скрипучий голос предлагал подвезти. Больше этого прохожего никто не видел. Помнится, зловещий секрет черного фургона был как-то связан с цирком лилипутов, которой гастролировал там в это время. Чем все в итоге завершилось, и кто спас жителей от банды злобных карликов, стерлось из памяти. Но эта картинка: улочка спящего городка, мощеная брусчаткой мостовая, клочья сизого тумана, бледный свет луны и черный силуэт фургона, влекомого парой лошадей, неизменно будила во мне воспоминания о свежей речной прохладе, костре и шепоте ночного леса.
А еще мы ставили спектакли. Любили бродить по окрестностям, просачиваясь через дыру в заборе, и пытались кататься на молодых бычках, чуть подросших телятах, которые все лето паслись на обширной, заросшей густой пахучей травой территории санатория.
Здесь я однажды получил записку, на которой неровными печатными буквами было написано «ты мне нравишься». Разумеется, без подписи. Она лежала под подушкой вместе с помятым букетиком мелких бледно-розовых маргариток. Я внимательно рассматривал послание, безуспешно пытаясь определить, кто мог его подсунуть, когда в комнату вошел Мелкий, мой тамошний приятель. Я часто вспоминал его потом, когда вернулся в приют. Но не только потому, что мы были друзьями. Он врезался мне в память, поразив своим невероятным спокойствием, а еще тем, что из-за врожденного дефекта грудной клетки, казалось, что сердце бьется у него прямо под кожей. Так, что даже не особо присматриваясь, можно было увидеть, как ритмично вздымался и опадал участок на его худой синюшной груди. Он легко демонстрировал свою аномалию желающим и даже предлагал дотронуться рукой. Я так и не решился сделать это, боясь нечаянно убить его неосторожным прикосновением. На вид Мелкому было от силы лет пять, и поэтому при первой встрече меня удивили его рассудительная речь, больше подходящая какому-нибудь умудренному жизнью старцу, и серьезный взгляд больших голубых глаз, в окружении светлых пушистых ресниц на бледном худощавом лице. Узнав, что этому, как мне казалось, малышу исполнилось к тому времени девять полных лет, я потрясенно присвистнул. То есть он был фактически моим ровесником, хотя не доходил мне даже до плеча.
