— Давала бы одна выработка хлеб — давно озолотились бы, — вступился привычный, видно, к посещениям Илларион Емельянович. — Конечно, рекордов тут не ставим, расценки пришлось изменить. Зато взяли хороший урожай ячменя. Главное же — овраг зарастать стал, уже рубцуется, значит — работают канавки.
— Валы и канавы, — поправил Яков Иванович, — Называй — водопоглощающие канавы с органическим заполнителем.
— Какие канавы, какой еще заполнитель?
— А вроде линий обороны. Пошли, увидите.
Первая траншея — ее я сперва принял за остаток военной — опоясывала самую вершинку холма, набита она была посеревшей соломой, пересохшей донизу. Но уже во второй, шедшей ниже по горизонтали, набивка оказалась влажной; в третьей, отделявшей край пашни, была на дне просто мокрой. Женщины, оказалось, и набивают свежую траншейку привезенной соломой. Ловушка для стока — понятно, но солома-то зачем?
— А чтоб зимой не промерзло, снег чтобы стаял — и сюда, — легко объяснил Илларион Емельянович.
Потапенко заговорил об Измаильском. «Как высохла наша степь» — спрашивает тот названием своей книги. Как высохла?
Да лишившись степного войлока! Растительные остатки в некосимой степи играли ту же роль, что лес в иных краях: сохраняли под собой влагу, были изоляцией от жары, почва под таким ковром меньше промерзала. Мы степной войлок полностью уничтожили, а функцию его возложили на искусственный лес. Но разве лесополосы заменят растительный ковер? Лесная подстилка под ними не образуется, почва глубоко промерзает и под деревьями, а если они еще посажены вдоль склона — толку вообще никакого. Никто не отказывается от лесомелиораций, но поручать древесным насаждениям можно только посильное. Бараев верно возродил в стерне одно из назначений степного войлока — прикрывать пашню от ветра. Но впустите влагу в почву весной, когда пахота еще мерзлая, а снег уже ревет в оврагах, откройте ворота воде! Не осталось природного былья — имитируйте его, набейте канаву соломой, навозом, стеблями, даже старой лозой. Дно канавы не промерзнет, что сюда попало — для эрозии пропало. Главная задача агронома на юге, по Измаильскому, — увести сток в землю. Мы ничего не открываем. Пахота перпендикулярно наклону местности, плужные борозды по горизонталям, кулисные пары — все Измаильский. Написано это и испытано им, когда в других странах, грубо сказать, и конь не валялся. Мы лишь приводим приемы Измаильского в соответствие с сегодняшними техническими параметрами — и разрушительными, и конструктивными.
Дорого, сказал все понявший экскурсант. Дорого, Яков Иванович. Вот почвозащитная система целины — она никаких трат, кроме как на орудия, не требует. А такое вот устройство — канавы, набивка, валы…
— И распылители стока у дорог, — добавил Манченко. — И еще топосъемка, проект работ требует точной съемки.
…Да, и съемка — это ж тянет на целую оросительную систему, только что на даровых осадках. А мелиорацию у нас берет на себя государство, вешать же на бюджет еще и эти линии укреплений…
— И лесополосы, — вставил Манченко. — Которые вдоль склонов, надо корчевать, а закладывать новые, по горизонталям.
Тем более!
— Никаких денег ни у кого «Россия» не просит, — посерьезнел Илларион Емельянович. — На гектар тут ушло по семьдесят рублей. Прибалтика вкладывает в гектар мелиораций тысячу казенных — и недорого! А семьдесят рублей за то, чтоб сберечь даровые пятьсот миллиметров осадков, — дорого?
— У меня опыты, головой отвечаю за точность, — сказал Манченко, — На участках с контурно-полосной организацией запас влаги на пятьдесят миллиметров больше, ячменя получили на семь центнеров выше, чем с контроля. Дело в два года окупилось. За эти два года контрольное поле потеряло пять сантиметров почвы — у меня там реперы стоят.
— Да, дорого, не возражайте, — прервал Яков Иванович, — Все денег стоит. Вот на километр трассы, по какой мы сюда и отсюда, потрачена тысяча рублей. Не на асфальт, нет, только на сброс воды — лотки, трубы, разный бетон. А сколько стоят двадцать семь миллионов тонн почвы, — ее правобережье Дона теряет каждый год, — это я не слыхал. Миллиарды кубов талой воды — тоже, наверно, денежка? Вот ты, Василий Иванович, главный агроном — отвечаешь за что-нибудь реально?
— А как же, — кивнул Манченко, — На мне сто сорок килограммов бумаг. Два шкафа папок и еще в столе. Переселялись — взвешивал.
Поехали смотреть размытые до обнажений камня-плитняка выпасы; рождения балок — и кончины их там, где контурной системой отключили водосбор; выходящие к Миусу потоки мелкозема, подмытые корни диких груш у овечьих пастбищ (все это потом я снимал, даже передавали по первой программе ЦТ). Манченко показывал место, где под наносами Миуса покоится танк: зимой сорок пятого трактористы ныряли к нему, снимая запчасти. Илларион Емельянович Лямцев открыл кое-что из хозяйства: прибыльный консервный цех позволяет финансам выдерживать эрозию. Женщина из тех, что были на соломе, говорила о смыве так: «Моя сваха оставила под дождем уголь на ночь — полмашины унесло. А что там пашня — зола!..»