Входит человек в полушубке и валенках с самодельными, из автокамеры, галошами — парторг колхоза. Замечает, что тут крупно поговорили:
— О чем речь?
— О чем… Силос на Успенке так и не открыт, — словно вспоминает Шевчук. — Мерзляк, хоть взрывай.
— Вот паразитство. — Парторг потер подбородок, спокойно сказал: — Ефим, возьми человека три целинщиков — и на Успенскую ферму. Партийное поручение. Пускай втягиваются.
— А лома где? — неохотно поднялся Ефим.
— Гамаюнов даст.
— Что делать-то? — спрашиваю Ефима.
— Дело тонкое: бери больше, кидай дальше, — острит тот.
— Не ставьте нас в смешное положение, — готов на мировую Вадим, — Откроем вам и силос, и солому, но давайте решим этот чертов оргвопрос. Будет целинная бригада или нет?
— Коровы ревут, пойми, — говорит парторг. — И что это вы — или гостям хозяева надоели?
— Мы не гости, — отрезал Вадим. — Нам нужно конкретное поле работы.
— Полей хватит, давай без дележа, — сказал парторг, — Я, Нестер Иванович, добегу с ними, а то Ефим набуровит чего. Пошли, а? — легонько подтолкнул он Вадима.
«Что Москва? Ерунда! Кулунда — вот это да!»
Это на вагончике нашего полевого стана. Конечно же афоризм Вадима. Он учетчик нашей бригады и комсорг одновременно. Линия Шевчука победила: бригада составлена из коренных степняков и «целинщиков».
День вешний, лучистый, над ковылем марево, и Рождественка, лежащая неподалеку, у речки, едва видна нам — парит земля, очертания размыты. Стан, где стол и дом теперь наш, — как всякий стан: два вагона жилых, да кухня, да умывальник с чередой сосков, да пес Кучум, да Доска почета с мачтой, да старые бороны, колеса, диски в прошлогодней полыни. Сегодня настроение приподнятое, палубы наши надраены, народ выбрит, перед вагончиком даже подметают. «Кулунда — вот это да!»
Гошка, обладатель новенького ДТ, поставил трактор в ряд со всеми, вытер подтеки и шествует к кухне.
Кашеварит нам та самая тетя Даша, что убирала контору. Гошка следит за ней, спрашивает:
— Теть Даш, а зачем ты молоко в щи льешь?
— Забелить надо.
— Не стенка же… Ты б заправила томатиком.
— Это кто тебе тут томатику напас! — взрывается тетка. — Еще коклет тебе на блюдечке, — ерничает. — Не Москва, и так жив будешь.
— Жив будешь, а жениться не захочешь… Безразличные вы к себе.
— Какие есть! В войну тут тебя не было! В радиаторе сварил бы пшеницы — и доволен был. А полегче стало — покорители приехали. Командуют тут, что в щи класть, что в бригаде делать.
Вздыхает Гошка: неладно что-то…
Борису — видно за рост его — дали С-80, трактор мощный, но уже хлебнувший горячего до слез. Весь в масле, злой, Борис возится у корыта с соляркой, пытаясь оживить своего «катюгу», Сережка Нинкин помогает ему.
— Борис, кончай, помойся, торжественная линейка, говорили ж, — уговаривает Вадим.
— Дай ту хреновину, — Борис требует у Нинкина ключ. Тот дает.
— Я кажу — хреновину! — грозно поправляет Борис и Вадиму: — Меня та линейка знаешь до якого миста? Людям — трактора, а нам гроб с музыкой.
— Ну, час не решит.
В кошевке — плетеной бричке — подъезжает Шевчук, здороваемся с бригадиром. Вадим идет навстречу.
— Ну, звонил я в райком. Сам обещал приехать. Сказал, без него не начинать.
— Что, Еремеев? Ну, говорил же я вам, Нестер Иваныч, — дело стоящее, — обрадовался Вадим. — Надо сразу приподнять ребят. Глядишь, и колхозу будет больше внимания. — Он сел на краешек брички.
— Куда там, будет внимание, — махнул рукой бригадир, — На С-80 бортовой никак не выцыганим.
— Агитпроп — великая сила, и запчасти достает, — сказал Вадим.
— Как, Ефим, уродит сей год? — не слушая его, спросил председатель моего начальника.
— То — как небесная канцелярия. Как два дождя в маю, так агронома… — ответил он присказкой, и ребята заржали.
На дороге показался «газик».
— Райкомовский, — встревожился Шевчук. — Ну, начинайте, что у вас придумано, а то за простой техники еще по шеям надают.
Секретарь райкома Еремеев (полувоенный китель, сапоги, фуражка, — тогдашняя униформа районного работника) поздоровался со всеми за руку, сказал Шевчуку со значением:
— Сушит-то как, Нестер! Торопит весна, в Ключах уже овес сеют.
— Те весной всегда герои, а осенью с сумой ходят, — ответил Шевчук.
Вадим начал докладывать Еремееву:
— Комсомольцы решили торжественно принять клятву… — Но секретарь не слушал, глядел на удалой наш транспарант.
— Это зачем? Разве такими вещами шутят? Столица все же. Нет, снять, снять сейчас же.
Вадим глянул на меня — видал, мол, типа? — и отправился снимать. У него в запасе был другой лозунг, мы с ним развернули его перед вагоном:
«Вовремя сей на площади всей!»
— Ну, это еще куда ни шло. Хоть ясно, к чему зовет, — сказал Еремеев.
— Бригада, к принятию целинной клятвы стройся! — звонко крикнул Вадим.
Ребята кое-как построились. Ефим взглядом спросил бригадира, становиться ли, тот пожал плечами. Но по лицу Еремеева понял, что надо, и сам, бывшая пехота, стал в шеренгу — пятки вместе, носки врозь. К нему подошел кудлатый Кучум. Не было Бакуленко и Нинкина.
— Беги за хохлом, живо! — шепнул мне Вадим.