Все взялось из чернозема. В каждой «силе» трактора, в каждом метре асфальтовых трасс, в каждом кирпиче колхозного дома — частица взятого у почвы плодородия. Комплекс охраны почв — не капиталовложение, а возвращение долга земле. Согласно постановлению, создание полезащитных полос, облесение оврагов, строительство прудов и лиманов принимается на счет государственного бюджета, но иждивенчества южные колхозы-миллионеры не должны, не могут допустить. И темп осуществления плана 1967 года (а основательностью разработки он не уступит никаким документам прошлого, не говоря уже о том, что это постановление во всех деталях абсолютно выполнимо), и добротность исполнения будут зависеть от того, какие силы и средства сами хозяйства вложат в оборону от стихий. Ураганы минувшей зимы вполне можно счесть за последнее предупреждение: кого и они не убедили, тот убеждаться просто не способен. «Считать борьбу с ветровой и водной эрозией почв одной из важнейших государственных задач…» — так заявили Центральный Комитет партии и Советское правительство, тут полный учет опасности. Дискутировать некогда — время гасить пожар.
В прошлом году на одном сортоучастке Кубани получен урожай пшеницы в 87 центнеров с гектара. Еще отцы такой — более чем пятисотпудовый — урожай не смогли бы себе вообразить. Но задача Тимирязева об удвоении колосьев полностью неразрешима потому, что для каждого поколения предстает новой: удваивать надо достигнутое. Карл Маркс отказывал производительности почв в какой-либо границе, потому что при рациональной системе хозяйства «она будет повышаться из года в год в течение неограниченного периода времени, пока не достигнет высоты, о которой мы сейчас едва можем составить представление».
Наш черноземный Юг, алмаз в степном венце Земли, был и остается краем, где стране надлежит учиться земледелию — вечной науке об удвоении колосьев. Такие края создаются природой и достаются народу раз. Надо, чтоб — навсегда.
Люди сами себе ставят памятники. Графф посадил дубы, Докучаев оставил план. Кириченко создал озимую твердую. Общим же памятником ныне живущему поколению может стать обновленный колос Юга — полновесный, литой, годный хоть в хлеб, хоть в герб, достойный зависти мира и уважения потомков.
Отправляясь добыть для страны хлеб, мы, целинники, первой ценностью великой степи считали ковыли, нераспаханные земли.
В действительности же (лет через десять пришлось в этом убедиться) самым ценным в степи были степняки. Их тут обитало, на удивление нам, много. Откуда они взялись?
С 1906 по 1916 год сюда из западных губерний переселилось 3 078 882 человека. Доля закрепившихся была высокой: 82 на сотню. До того, с 1896 по 1905 год, на зауральские земли перебралось 1 075 932 человека, прижилось восемьдесят процентов.
Что переселенцев оказалось именно столько, а не на одного меньше, виноват дед Тримайло. Что он сделал, кто он и откуда?
Но сначала о Кулундинской степи 1955 года.
Меня подселили к Чепурновым, «хохлам», то есть потомкам столыпинских переселенцев (к национальности этот кулундинский термин отношения не имеет, мои хозяева были воронежцы). А вообще-то село Благовещенка было кержацкое, здесь властвовали роды Гамаюновых, Тиняковых, Прудниковых, людей несуетных, с чем-то тартаренским в крови — их охота сводилась к хвастовству ружьями, превыше всего ценилось мастерство сельской байки. Они пасли волчицу, ежегодно сдавая волчат, а Ларион Герасимович, кулундинский родич провансальского героя, только входил в славу. Соседнее Родино, действительно украинское, звало Благовещенку «Бесштанкой», и, кажется, не за былые баштаны, как объясняли кержаки, а за уровень жизни. Кержацкое остроумие, не напрягаясь, лишь перечисляло в ответ подлинные родинские фамилии: Нетудыха-та, Заика, Блоха, Зануда…
Мы, «целинщики», третий людской слой, вызывали у кержаков и «хохлов» что угодно — этнографический интерес, сочувствие, желание поставить нас на место, — только не аборигенную покорность, не восторг, что их открыли. Нас считали временными. Но и мы видели на всем укладе степняков печать
неосновательности, неохоты тратить силы на что-либо капитальное, долговечное, будь то сад, пруд или дорога. Сибирь школьных представлений с домами из кряжистых сосен, с окладистыми бородами великанов, тройками и шанежками не имела ничего общего с теми поселками (сотня-полторы глинобитных пластинок без оград, кизячный дым, теленок за печью, лавка сельпо и школа на два класса), что стояли по берегам Кулунды и Кучука. Дети тут частенько не знали вкуса яблока, хотя не только яблони — вишни и сливы тут вырастают. Бездорожье весной и осенью, в главные для хлеба сезоны, царило дикое: две машины длиннющим тросом перетаскивали через лог третью, а по сторонам ждали такой же переправы десятки грузовиков…
