Но ведь нашла. Нарядный флакон духов (уцелели с давних давён, она их не признает). Капроновую косынку.
— Зачем это ей?
— Молчи уж… редактор.
Застолье в горнице у Шевчука. Отдельные тарелки только у нас с Татьяной, прочие гости достают холодец, помидоры, куски гусятины, капусту прямо из мисок — посуды на всех не настачишься. Уже приняли по второй, «захорошело», тот момент застолья, когда все оживлены и разговор идет перекрестный.
— Ешь, кума, седьмой пирожок, та не подумай, что мы считаем, — веселит Татьяну кум Шевчуков Проценко и, оглядев стол: — У кого там за хозяйку не налито?
Ефим злодействует против меня. Сопротивляюсь, он мне требовательно:
— Скажи: «ГОЭЛРО».
— Зачем?
— Нет, ты скажи.
— ГОЭЛРО.
— Выговаривает! Еще можно! — торжествующе льет.
— Будет ему, Ефим, у него день был тяжелый, — защищает Татьяна.
— Анна Кузьмовна, милая ты наша, дай и тебе бог всяких напастей, болезней, всякого горя, пожара, беды… — замолкает Проценко, требуя соответственного эффекта, — миновать!
Обняв кума, Нестер Иванович заводит давнишнюю, навевающую какие-то воспоминания:
Проценко подхватывает высоко, лихо, к нему бабы припрягаются, и несется по-степному горластое, но стройное, молодое:
Кончили куплет — разбирают, как вышло.
— Ты поздно вступаешь, — говорит Нестер Иванович другу, — Сорок лет тебя учу, а все нет толку. Когда тяну — «во-до-ою», тут и вступай. Ну, давай.
Горла никто не щадит, поет и Татьяна моя. Нестер Иванович манит меня пальцем и совершенно трезво:
— Хлопцы не вернулись?
— Жду, должны бы уже. Они постучат.
— Метет.
По-настоящему пьяным этот человек просто не бывает. И не отключается никогда от забот. Видно, старая хозяйская выучка. Когда-то я научусь этому?
— А в райкоме что?
— Сизов работу предлагал.
— Та-ак. Поддужные нужны, он прав.
— Я гляжу — неправых вообще не бывает. И вы, и он… Дали б мне честно тянуть свое!
— Кто же не дает… В какую только сторону?
— А давайте «зайчика»! — поднимается Проценко. — Нюра, тащи инструмент. Посмотрим, как тут умеют хуторской фокстрот.
Среди комнаты кладут крест-накрест две кочерги, упирая их загибами в пол. Сооружение шаткое, и, как я понимаю, надо сплясать, не разрушив его. В перекрестье становится пьяненький Проценко, он же заводит, мы подхватываем:
Это еще медленно, и Проценко успевает, подрыгивая, менять положение ног, не задевая креста. Но темп ускорился:
Авария — крестовина с грохотом рушится!
Вызывают Татьяну. Волнуется женка, хочет победить. Вступает в наш хор, а я про себя говорю: «Если не заденет, с мужиками все в порядке». Хорошо, хорошо… нет, разрушила!
— А ну — именинница!
Выходит тетя Нюра. Толстые ноги в теплых носках ловчее, чем у моей в туфельках. Молодая еще жинка у Шевчука!
Тут стукнула дверь. Бочком выхожу на кухню.
Стоит запорошенный Борис, утирает мокрое от снега лицо.
— Ну, порядок?
— Погано дело, Гошка…
А что «Гошка» — не пойму: крики, хлопки, тетя Нюра осилила «зайчика».
Районный хирург, заспанный и злой, выходит к нам из операционной.
— Дело серьезное. Кто — ты его так? — спрашивает Бориса.
— Та невже серьезное, — не хочет верить Борис. — Вин пивночи трактор гнав…
— Кому вы морочите голову! — обрывает врач. — У него переломы голени и бедра! «Пивночи»!
Лежит Гошка дома. Нога — гипсовый охотничий сапог — привязана к спинке кровати. Рукой он покачивает детскую коляску, в ней норовит подняться первенец. Бедненько в комнате, а жена Гошкина опять на сносях. Мы с тетей Нюрой зашли навестить перед отъездом.
— Ничего, молодой, срастется лучше прежнего… — утешает она Гошкину жену и возвращается к главному: — Одна б я не поднялась, но раз Виктор едет… В Москве посадит, а сестра в Воронеже встретит.
— Я тут написала много, но кофточку мне шерстяную и вот костюмчик с начесом надо аж кричит, — упрашивает Гошкина жена. — Там новый магазин «Синтетика», Виктор должен знать…
— Ну, давай задание, что везти, — присаживаюсь к Гошке.
— Что там ты привезешь, — вздыхает. И тихо: — Слушай, сходи-ка ты за меня. В пивной бар на площади Пушкина. Воблы возьми, соломки. Может, раки будут. Нет, не будет… Только не с кондачка, а красиво посиди, спокойно, потолкуй там. Ладно, а?
С оберемком дров входит Борис, обрушивает у печки.
— Ось його «Победа», — опускается он на корточки возле коляски. — А вже другый пассажир просится.
— Не верь, Гоша, будет «Победа», — легонько беру друга за плечи.
— А что, слух прошел, Григорьевич, будто уходишь?
— Было б на кого вас бросить…
— Ото батько родный. Як без його?
— Гляди, сбежишь, мы живо… В белые сапоги обуем, — косится на Бориса Гошка.
