— Ты только не говори о своем решении Михаилу. Мне кажется, Федор, что твоя должность — не последняя деталь в его женитьбе на Марине.
Свадьба все-таки была. Маленькая, семейная. Молодые вернулись из загса со своими друзьями, а посреди комнаты их уже ждал праздничный стол. Присели, выпили шампанского, перекусили и включили музыку.
— Папа, не сиди истуканом, потанцуй с девочками, — сказала Марина.
Он мог бы ей ответить, что с девочками уже натанцевался на своей свадьбе. Не тот уже Федор Полуянов, чтобы кто-то мог им распоряжаться.
— С девочками пусть танцует мой зять Михаил, — сказал он Марине и пригласил Зою Николаевну.
На другой день праздновали у Серафима Петровича. Соседка Анастасия, увидев толпу на лестничной площадке, спросила:
— Что это вы такой делегацией?
Глаза ее по-прежнему ревностно охраняли квартиру Серафима Петровича. Хоть и считала она себя с ним в ссоре, но раз в неделю открывала его дверь своим ключом, швыряла в холодильник пакеты с продуктами, молча брала из его рук деньги и принималась за уборку. Серафим Петрович пытался помириться с ней, заговаривал, но Анастасия держала характер: как вы раньше со мной, так и я теперь с вами. Лишь иногда, устав от непосильного уже для своих лет рвения в работе, бросала тряпку, садилась на стул и бубнила себе под нос: «От ребенка-сироты отказался. Знал бы, что это за ребенок, какой головастый, какой хитрюга. Этот ребенок, когда вырастет, всем себя покажет, тогда при нем шапку поломаете, но он и в сторону вашу не поглядит». Серафим Петрович мучился от ее укоров, за время жизни вне дома он неожиданно для себя сделал открытие, что Анастасия, какая бы она ни была, есть в его жизни и будет. Перевоспитывать ее поздно, а мириться и быть благодарным надо. Говорил ей: «Ну, приведите Джоника, не такой уж я жестокосердный, как вы вообразили. Пусть мальчик приходит, пообщаемся, может быть, ему будет со мной интересно».
«Чего захотели! — Анастасия словно ждала этого приглашения. — Да он на ваш порог плюет, когда я его во двор веду».
Серафим Петрович не мог привыкнуть к откровениям Анастасии: жуткая женщина. Он представил, как мальчик плюет в сторону его двери, когда проходит к лифту, и жалел этого несчастного, брошенного родителями Джоника.
В тот день, когда толпа родственников с цветами, коробками тортов, шампанским в руках появилась у его порога, произошло примирение с Анастасией. Да такое, что Серафим Петрович его себе и объяснить не мог. Анастасия вошла к нему вместе с гостями и, узнав, что это не просто многолюдный визит, а свадьба, вернулась в свою квартиру, принарядилась, обрядила и внука в памятный «министерский» костюм-тройку и, прижимая к груди сверток, появилась снова. Такого быть не могло, но это было. Анастасия развернула сверток и протянула молодым подарок — пушистый шотландский плед. Ни Полуянов, ни жена его Вика, ни Марина не могли представить, какой это великий драматический момент, — Анастасия, у которой плед наверняка хранился в комоде, потому как был драгоценной вещью, вытащила, оторвала его от себя и отдала молодым. Родня же со стороны Серафима Петровича, состоящая из семьи брата Василия, остолбенела. И за столом их еще не раз брала оторопь, так весела, непохожа на себя была Анастасия.
Особенно потряс ее тост:
— Мое пожелание касается молодых. Вот что я вам пожелаю: если хотите день быть счастливыми — напейтесь допьяна, если хотите год быть счастливыми — бегайте по театрам, по гостям, веселитесь, а если хотите всю жизнь быть счастливыми — берегите свое здоровье, настроение и не бойтесь труда.
Это был хороший тост, и если даже она и не сама его придумала, все равно эти слова в устах Анастасии были подарком, не менее щедрым, чем плед. К концу застолья Серафим Петрович почувствовал усталость, извинился перед гостями и прошел в свой кабинет. Опустился в кресло, в котором в последнее время научился засыпать на короткое время, и закрыл глаза. Когда же проснулся, то увидел Джоника, стоящего в углу возле книжных полок.
— Я долго спал? — спросил он у мальчика.
Тот приблизился к нему, прямой как столбик в своем жестком костюмчике.
— А почему вы не разделись и не спали на подушке?
— Потому что день, а я ночью сплю на подушке. А что, если тебе самому слегка раздеться, снять пиджачок, жилеточку?
Джоник захлопал ресницами и как-то очень снисходительно улыбнулся.
— Она сама снимет, потому что я насаживаю пятна.
— Ты любишь ее? — Об этом не надо было спрашивать мальчика, и называть его родную бабушку местоимением «ее» тоже не надо было, но Серафим Петрович поддался искушению: можно ли любить Анастасию?
— Она меня подобрала, — ответил Джоник, и одна бровь у него приподнялась, — они меня бросили, а она подобрала.
Серафим Петрович не мог припомнить, чтобы у него с каким-нибудь ребенком случался в жизни подобный разговор.
— Но ты мне не ответил на вопрос. Я тебя спросил: ты ее любишь?
— Я ее люблю, но не слушаюсь, у меня в голове мозги набекрень.
Про «мозги набекрень» ему, конечно, объяснила Анастасия, и он, похоже, согласился с этим.
