Что-то с ней случилось. Федор Прокопьевич понял, что придется брать бразды разговора в свои руки. То ли Вика оробела, то ли очаровалась будущей родственницей, но утренней решимости уберечь свою дочь от «дворника по фамилии Гуськов» в ней уже не было.
Официантка записала заказ, Федор Прокопьевич нарочито кашлянул в кулак и начал:
— Обстоятельства сложились так, что мы сейчас представляем сторону родителей, а наши не очень взрослые дети — сторону жениха и невесты. Две стороны должны прийти к мирному соглашению: отложить надвигающуюся свадьбу на два года. Так?
Речь получилась и в меру серьезная, и без всякой драматичности. Вике понравилось, как он начал.
— Именно так. Если они любят друг друга, два года — нормальный срок, чтобы проверить свои чувства.
Теперь была очередь Зои Николаевны отозваться на это предложение. Несмотря на свой уверенный вид, она чувствовала себя не в своей тарелке — все-таки их тут было двое, а она одна. Подняла глаза, словно задумалась, потом обратила свой взгляд на Федора Прокопьевича.
— А что, если не вмешиваться? Пусть сами. Я могу только одно сказать: Миша любит Марину, и мне она нравится.
— Но ведь они еще дети. — Вика уже не глядела с обожанием на Зою Николаевну, прежний страх появился в ее глазах. — А вдруг любовь не выдержит испытания, не хватит ее на два года?
— А вдруг не хватит ее на пять лет или на десять? — ответила Зоя Николаевна. — Разве можно это знать? Я знаю одно: любви может помочь только любовь. Мы будем их любить, значит, поможем.
— Но ведь им будет очень трудно. — Федор Прокопьевич решил, что молчать ему неудобно. — Поженятся, и сразу — разлука. В их годы это — страдание.
— Значит, будут страдать. Никто не говорит, что это легко. Не мы же им эту разлуку назначили. — Зоя Николаевна говорила спокойно, но чувствовалась в ее словах натянутость, словно она держала ответ перед экзаменаторами. — Они и сейчас страдают, но не хотят, чтобы мы это видели.
Выпили шампанского. Федор Прокопьевич набросился на еду. Вика взглядом осудила его аппетит, обратилась к Зое Николаевне:
— Я не могу быть так спокойна, как вы. Видимо, это у всех по-разному. Насколько мне известно, у вашего сына не все благополучно в жизни: в институт не поступил, специальности нет, а вы спокойны.
Федор Прокопьевич насторожился: Вика не то говорит, не надо об этом. Но Зою Николаевну совсем не обидели Викины слова, они будто ее даже взбодрили, голос зазвучал с новыми, какими-то лихими интонациями.
— И правильно, что не все благополучно. Какое благополучие может быть в юности? Зачем оно? Чтобы потом, спустя годы, понять, что не было молодости, не было своей дороги, а были любящие, сильные родители, которые, как ватой, окутали свое чадо благополучием?
Все то, о чем она говорила, звучало убедительно. Но это была далекая правда — для других дочерей, не для Марины. Вика страшилась этого брака как несчастья: появится ребенок, а отец его, сын этой женщины, вернувшись после армии, посмотрит на свое дитя пустыми глазами. Но как об этом скажешь?.. В одном права эта женщина: нельзя знать наперед, на сколько хватит любви — на пять, на десять лет или на два года.
Когда они, посадив Зою Николаевну в такси, шли к остановке трамвая, Вика сказала:
— Она странная мать. Я не верю во все эти разговоры о самостоятельности детей, об их праве на несчастье. Что же делать, Федор?
— Ничего не надо делать. Мы и так торопим события, забегаем вперед. Насколько мне известно, Гуськов еще не представился нам в звании жениха, а мы уже повстречались официально со своей будущей сватьей.
— Гуськов, — поежилась Вика, — хоть бы фамилия у него была другая…
Людмила решила проводить Костина. Узнала, каким поездом он уезжает, и решила прийти на вокзал. Зачем? А кто его знает зачем. Потом задумалась и нашла объяснение: «Хороших людей провожают по-хорошему, а таких, как Нолик, по-плохому». Что она сделает для этого, Людмила пока не придумала, знала одно: так просто, без ее последнего прости-прощай, он не сбежит в свою новую жизнь.
Поездка в Болгарию многое перевернула в ее душе. Не красота новой страны, не радушие ее людей были тому причиной. Подняло Людмилу, наполнило душу новыми переживаниями то чувство, которого она жаждала долгие годы, — уважение. Она его почти материально ощущала и в словах, и в поступках, и во взглядах людей.
Вернувшись домой, в тот же день Людмила вспомнила, кто она такая: Люська-упаковщица, свободная женщина, без семьи, без предрассудков, с отдельной квартирой. И чтобы она не сомневалась в этом, тут же раздался телефонный звонок.
— Люси, с приездом! Конечно, за границей виски-плиски, но дома и солома едома. Как насчет того, чтобы отметить приезд?
Людмила бросила трубку, но легче от этого не стало. Вытащила из чемодана белый костюм, два платья.
Видеть никого не хотелось, не хотелось рассказывать о поездке. Что расскажешь, когда там все было не с ней, а с той, за которую ее там приняли? Повесила одежду в шкаф, телефон больше не звонил. Сидеть дома не было сил. Решила: сяду в электричку, и подальше от всех — в лес, там сейчас земляника поспела…
