– У вас здесь уютно и покойно, как дома, – промолвила Дарьюшка, оглядывая круглый лакированный столик, мягкие стулья и кресла; еще на одном столике с лампой и пепельницей лежали две трубки и коробка с табаком.
Нашла себя в зеркале: какие круглые глаза, словно черные пуговицы. Странно: отчего они такие круглые? Лицо какое-то неприятное, холодное, со впалыми щеками; ямочка на подбородке будто стала глубже, и подбородок чуть больше выдвинулся вперед. «Вся, вся переменилась. Скоро буду, как бабушка Ефимия, – в морщинках и в землю врасту. Нет, я должна быть вечно такой, как тогда в гимназии, и все говорили, что я красавица». Поправила волосы. «Откуда взялось это платье? Измятое, и воротничок грязный. Я стала такой неряхой… Что сказала бы Аинна, модница…»
– Прошу! – капитан указал на кресло.
– Мне удобнее на стуле. – И еще раз посмотрела на капитана. – Когда у человека седая голова, он должен говорить правду. Если седой человек лжет, значит, он вор: сам у себя ворует жизнь. Она никогда не повторяется, жизнь. У всех одна, из пяти мер.
Капитан не удивился: он знал, что за гостья пожаловала к нему.
– Из каких же пяти мер?
– Капитан должен знать.
– Простите, не знаю. Вы же предупредили: седой человек не должен лгать.
– Да, я скажу.
И Дарьюшка, не торопясь, рассказала, как от чрева матери человек переходит из меры в меру, вплоть до вечности, когда он умирает.
– Мой папаша не верит, что жизнь из равных мер. Он вообще ни во что не верит, кроме денег.
Капитан понимающе усмехнулся:
– Значит, из пяти мер?
– Не для всех. Переходят из меры в меру только те, кто приносит людям добро, не жестокость. Для жандармов, насильников есть только одна мера – жестокость.
– Вот как!..
– А я хочу узнать. Хочу. Это очень важно. Хочу спросить…
– Я слушаю вас. – Капитан наклонил голову.
И вдруг, как удар колокола:
– КУДА ИДЕТ РОССИЯ?
В смятении он поглядел на Дарьюшку.
– В Красноярск. Если ночью не задержит туман…
– О, не смейтесь. Разве я о пароходе?
– Ах вот как… Прошу прощения. М… м… м… Куда идет Россия? Как бы вам сказать…. Трудный вопрос. Война, думаю…
– Нет же, нет! Если бы Россия знала, куда она идет, не было бы войны.
– Но она есть.
– Я знаю. И все время думаю: КУДА ИДЕТ РОССИЯ? КУДА? Где наша счастливая пристань? Или для России нет счастливой пристани? От жестокости – к новой жестокости, да? За что? Помните, у Данте в «Божественной комедии» на вратах ада написано: «Оставьте надежду входящие сюда». Это же страшно, страшно, капитан! Я вижу, вижу эту надпись на вратах России сейчас. Она горит кровью мучеников. Звенят, звенят цепи каторжников. Вы разве не слышите, как звенят цепи и как стонут арестанты? А я слышу, и мне страшно.
Капитан молча глядел в сторону.
– Я понимаю: вы боитесь сказать, куда идет Россия. Жандармов боитесь.
Нет, капитан не боится жандармов, да и нету их в каюте.
– Есть, есть. Они везде. Помните?
И, отирая лоб, виновато спросила:
– Или не так? Я не перепутала?
Капитан промолчал.
– И он погиб…
– Кто?
– Лермонтов. Разве не знаете?
– Знаю, знаю…
– Ну вот. Но я не о том. Я все думаю: КУДА ИДЕТ РОССИЯ? Это очень важно. Очень важно, чтобы жить. А я хочу, хочу жить. Я плакала, когда читала о французской революции. «Либертэ, эгалитэ, фратернитэ…» – И, зажмурясь, повторила по-русски: – Свобода. Равенство. Братство. Счастливый народ!
– Не совсем, – заметил капитан.
– Почему?
– Как мне известно, во Франции нет ни свободы, ни равенства, ни братства.
– Но почему? Почему?
Он пожал плечами.
– Неужели никогда не будет Свободы, Равенства, Братства? Или все люди на земле прокляты Богом?
– Надо надеяться на будущее.
– А какое оно, будущее? – наступала Дарьюшка. – Неужели после войны в России так все и останется? И царь на престоле, и жандармы, и казаки, и люди в цепях, и тюрьмы, и нищие? А мой папаша будет наживать миллионы. Чиновники будут писать какие-то бумаги. Капитаны будут играть Брамса… – Дарьюшка горестно покачала головой. Капитан по-прежнему молчал.
В каюту неслышно вошел племянник капитана, инженер Грива. Капитан выразительно взглянул на него. Тот бесшумно прикрыл за собой дверь.
– Итак, не всем, значит, пять мер жизни?
Дарьюшка поняла капитана.
– Вы вот сейчас подумали, что я просто сумасшедшая, как меня аттестуют жандармы, и несу вздор?
– Что вы, что вы!
– Я не обижаюсь, – кротко проговорила Дарьюшка. – Это же так просто: назвать сумасшедшей, чтобы не слушать правды. В гимназии меня тоже считали ненормальной, потому что я думала не так, как все, и видела такое, чего не видели сахарные барышни, и читала книги, на которые барышни никогда не взглянут.
«Это же она! – узнал Гавриил Грива, замерев у двери. – Как она оказалась здесь? Конечно, она самая, мятежная душа из Белой Елани, Дульсинея Енисейская. Так он называл Дарьюшку, когда встречался с нею в доме Метелиных в Минусинске. Знает ли дядя-капитан, что его гостья – психически больна?»
