Близких у Галины уже давно не было, только закадычная подруга Феня. Их связывала больше чем дружба. С ранних детских лет их считали назваными сестрами.
Феня уже ждала Галину у самой калитки. Видела, как Галина уходила с батькой Махно в степь, как они беседовали, удаляясь к ковыльному морю. Для пустого разговора, Феня знала, батько не приехал бы.
– Ну шо? – спросила она Галину.
– Сватается.
– Ну а ты?
– Времени мало дал на раздумья. Всего полчаса.
Феня расхохоталась. Была она, в отличие от подруги, чернобровая, смуглая, верткая, как егоза: типичная хохлушка-хохотушка. За нее уже раза три сватались, но, подумав, она «выносила гарбуза». Отказывала. Не боялась, что ее жгучая красота поблекнет.
– Може, оно и к лучшему, – сказала Феня, все еще продолжая смеяться. – Сильно думать – только голова заболыть. А толку ниякого. Выходь, Галю! Мужчина он основательный, за ным не пропадешь. И мене з собою возьмешь. А то тут одни хлиборобы. Тилькы й разговору шо про сотки, десятины, семена, опоросы… Так и скажи батьку: согласна за тебе выйты, но при одном условии: берешь до себе в войско мою лучшу подругу Феню Саенко! Може, я хоть там якогось хорошого хлопця пригляжу!
Из Добровеличковки Махно уезжал вместе с Галиной Андреевной. Школа закрывалась на летние каникулы. Феня должна была приехать в Гуляйполе на следующий вечер и поступить в распоряжение штаба для связи и разведработы.
Нестор держал руку Галины в своей.
Свадьбу сыграли через день. Тогда уж, под крики и под чарку водки, они впервые и поцеловались. Галина чуть сутулилась, чтобы быть пониже, и Нестор мог без усилий дотянуться до ее губ. Ночью она как могла старалась быть нежной и ласковой. Понимала: это не любовь, это – союз. Но, во-первых, любовь, как и всякие ухаживания с цветами и подарками – это все буржуазные штучки, пережитки, которые нельзя уносить в своем сознании в царство всеобщей свободы и счастья. А во-вторых, стерпится – слюбится. Это, конечно, из области старой морали, но мудрость дедов сразу не отбросишь.
Нестор тоже старался быть деликатным, внимательным, щедрым на ласки и всякие душевные слова, чем немало удивил и растрогал Галину Андреевну. Суровый, лютый батько сразу стал своим. Но не более того.
В степи, неподалеку от зеленой балки, расположилась на отдых еврейская рота. Уставшие, грязные, навьюченные мешками с продовольствием и боеприпасами, вооруженные люди тут же ставили таганы, разводили под ними костры.
Но не успел еще разгореться под таганами огонь, как к роте подъехала тачанка, следом за ней подвода. С тачанки спрыгнул Черныш. Следом махновцы сняли с подводы пулемет.
Черныш подошел к Лейбе и Якобу:
– Вот что, фройнды. Видите вон ту балочку? Спрячьте на входе в нее с пяток добрых хлопцев с гранатами. Опасное место, по нему кадеты или Шкуро могут к вам в тылы проникнуть. А тут вокруг ровная степь, пулеметы закроют все подходы. Дальше – речка… Словом, здесь вы держите все пути к Гуляйполю, как кучер вожжи.
– Это мы понимаем, – сказал Якоб.
– Надеюсь, вы также понимаете, что надо хорошо окопаться? Сделайте окопы для роты, для боевого охранения.
Махновцы сбросили с телеги на землю дюжины две лопат.
– Это оружие номер один, – улыбнулся Черныш. – А в остальном желаю успеха… Там еще патроны и гранаты. Подарок от батьки. А пулемет «Максим» – от всех нас!
Лейба проводил взглядом удаляющиеся тачанку и подводу. Скомандовал:
– Самооборонцы! Отставить таганы! Беритесь за лопаты!
Затем Лейба достал из кармана список, который при встрече дал ему Махно.
– Якоб! Позови мне Исака Гольцмана и Симона Острянского, – тихо сказал он.
И пока Якоб ходил за парнями, командир раздавал лопаты. Очкастый, с торчащими вихрами, молодой человек неловко покрутил в руках лопату.
– Чего ты смотришь на нее, как на врага? – спросил Лейба. – Я знаю, что умные евреи вроде тебя не любят лопат. Копай тем концом, где железо, а не тем, где палка… А ты чего такой мрачный, Гершко? – обратился он к крепышу с пейсами, похожими на кошачьи усы. – Ты ж не могилу будешь копать, а окоп…
Скоро от груды лопат почти ничего не осталось. Лишь два заступа.
Тут перед Лейбой встали двое.
– Исак, Симон! Вы у нас очень смелые парни, – сказал Лейба. – Идите шагов на триста вперед и хорошо там окапывайтесь. Вы будете наши глаза и уши. Будем надеяться, что никто сюда к нам не придет. А если все же, не дай бог, кто-то придет, то это будет сам генерал Шкуро. Не вздумайте сдаться ему в плен. Потому что лучше еврею умереть, чем попасть в руки к этим рауберам Шкуро… Идите…
Двое парней, волоча лопаты, обреченно ушли в степь. Винтовки за их спинами тоже выглядели уныло и совсем не воинственно.
– Этих я знаю, папа, – сказал отцу Якоб. – Эти убегут.
– А тогда зачем тебе пулемет? – спросил Лейба.
К ночи все было готово: и окопы, и пшенный кандер. Якоб задумчиво облизал ложку, спросил:
– Слушай, папа, почему так? Богатые евреи уехали, а мы должны воевать.
Лейба вздохнул:
– Ты хочешь сказать, что это несправедливо, да? Они вернутся и воспользуются плодами того, что сделали мы?
