«Рамир последний раз окинул взглядом девушку, мягко, но настойчиво забирая её образ с собой – разметавшиеся по песку влажные волосы, вздрагивающие во сне пальцы, упавшая на щёку ресница. ?– Держи. Пусть они будут с тобой. – В руку девушки мягко легли разноцветные, словно прозрачные леденцы, бусы. – Я найду тебя потом, и женюсь. Слышишь?Девушка улыбнулась сквозь сон». ?Особенная, покрытая тайнами, цыганская любовь. Терпкая, как вино. Сладкая, как дикий мед. Жгучая, как крапива. Юная Маша всего лишь раз встретила молодого цыгана наяву, а видеться стала с ним стала каждую ночь – во снах. И нет теперь покоя ни сердцу ни душе – поговорить бы, да в глазах утонуть, хотя бы разок. А тут еще солнечные бусы, спрятанные за старинными книгами. Зачем она нашла их? На счастье или на погибель? Да почему бабушка так всполошилась, увидев их? И правда ли, что круглые камешки могут менять судьбы?
Сны, словно помрачение, мучили Марию уже несколько лет. Слышались то цыганские голоса да женский смех. То, казалось, языки костра вот-вот доберутся до пальцев ног и опалят. Сладкий запах цветов, как будто заползая в нос, перекрывал дыхание, шепча: «Иди к нему». А тёмные горячие глаза так и преследовали до рассвета.
* * *
Ещё в августе, наплескавшись в пруду, возвращалась Мария домой с ребятами.
– Эй, а давайте до сада с яблонями сгоняем! – Витька, загоревший в то лето до черноты, напоминал негра.
– Зачем тебе яблоки, Вить? – Лена пыталась перезавязать косынку как-нибудь по-особенному. На входе в деревню в первом же доме жил самый красивый мальчик из их класса. – У твоей же мамки за домом этих яблонь столько, что собирать не успеваете – кормят муравьев да мышей.
– Дома-то да. Но это совсем не интересно. А вот своровать из колхозного сада – совсем другое дело.
– Я тогда в стороне постою. – Маша, прыгая на одной ноге, пыталась вытрясти воду из левого уха. – Мне соли в попу совсем не хочется.
– Да никто там не охраняет в это время. Я слышал, сторож ихний по вечерам теперь бегает за цыганками подглядывать.
– Какими цыганками, Вить? – Лена, повязав косынку двумя бантами сверху, словно кошачьи уши, успокоилась.
– Табор остановился неподалеку. Уже неделю как.
– Тогда после яблок отведи нас к табору, посмотреть. Иначе не пойдем.
– Ну ладно. Хотя какой интерес? Вам-то за цыганками зачем подсматривать, не пойму.
С рубахой, полной яблок и голым торсом Витька привёл девчонок к кустам шиповника.
– Пять минут у вас. А то, если опоздаю к ужину, батя высечет.
Лена и Маша, затаив дыхание, наблюдали. Вдалеке стояла выцветшая кибитка, и несколько шатров из тряпок, колышущихся на ветру. Возле небольшого костра сидели несколько женщин в зеленых, желтых и черных платьях, обильно усыпанных рисунками цветов и что-то молча чистили. Друг за другом, крича, бегали дети в пёстрой разномастной одежде. Вдруг, недалеко впереди послышался шорох.
– Эй, вы что тут делаете?
Через кусты от них стоял высокий смуглый парень, похожий на дикого кота, и шумно дышал. Чем-то чужеродным и необузданным так и веяло от движения его нервных ноздрей и желваков, ходящих ходуном на острых скулах. Темные волнистые волосы непослушными прядями падали на лицо. Атласная бордовая рубашка, по цвету почти сливающаяся с гранатом в его большой ладони, чуть не лопалась на широкой груди. Перетянутая чёрным поясом талия почему-то сразу вызвала у Маши желание закружиться с ним в танце без заученных движений, уносящим куда-то по зову природы. А глаза – чёрные и жаркие – так зло испепеляли девчонок, одну за другой, будто решали какую выбрать для допроса первой. Он было сделал резкий шаг вперёд. Визжа, Лена с Машей кинулись прочь от кустов, сбивая Витьку вместе с яблоками с ног.
* * *
Целый август Машу так и разбирало любопытство – ну вернись туда, а? Затаись, поразглядывай все повнимательней. То и дело прокрадывалась мысль – увидеть бы еще раз того цыгана, да глаза его – тёмные, дикие. Что было бы, если поймал одну из них? Отругал бы, допрашивал, наказал, или вообще – украл бы? Кто он, как звать? А ещё мечталось – пусть поймает, и будь что будет. А вдруг – когда-нибудь потанцует с ней? Хотя бы во сне.
До места лагеря смогла выбраться только глубокой осенью. По поляне гулял только ветер, да безвольно залетевшие желтые и багряные листья. Кусты шиповника, потеряв ягоды и пышность – были безучастны к Машиным вопросам – когда же уехали, куда? Только пролетающий в небе орёл завис, наблюдая за ней.
– Лети своей дорогой, не твоя он добыча и твоей быть не может. – Орёл, сделав большой круг и недоуменно оглянувшись напоследок, скрылся.
– Моей добычей не будет. А вот я его – хочу быть.
Маша, не замечая того сама, упрямо поджала губы и не по-детски сжала детские кулачки.
Дома, уже вечером, батя крепко высек её широким кожаным ремнём. Кто-то успел доложить, что возвращалась Маша огородами, от запретного забора.
* * *
