Евгений упрямо полз вдоль стены, оставляя на ней длинный стекающий след живой биоэнергетической субстанции. С каждым шагом жизнь уходила из него, с каждым новым метром его становилось всё меньше и меньше.
— Я дойду ради неё… Я буду жить, чтобы жила она… Я ещё жив!
Коридор казался бесконечным. До заветного вентиляционного отверстия было ещё так далеко. Вскоре Женя понял, что даже на его мысли тратится драгоценная энергия, поэтому он заставил себя не думать ни о чём: ни о Хо, ни об Ольге, ни о коридоре, ни о вентиляционной шахте… Только о шагах, только о них. Он должен координировать своё движение, чтобы не упасть. Если он упадёт, то уже не поднимется никогда. Усталость сводила его с ума, но он двигался всё дальше и дальше, превозмогая себя, работая на пределе своих возможностей, сгорая изнутри.
Он уже не осознавал, каким образом ему удалось добраться до нужной вентиляционной вытяжки. Её было трудно спутать с остальными. От её зарешёченного окошечка до пола тянулся почти угасший след его энергии, оставшийся после того, как он из неё выбрался. Метка указывала безошибочно — это было то самое отверстие. Протяжно застонав, Евгений упёрся в стену руками, и те, расплавившись мягким пластилином, размазались по ней до самых запястий. Не обращая на это внимания, он полез наверх, впиваясь в поверхность стены кривыми отростками, вместо пальцев выступавшими из культей. На его измученном оплавленном лице остались только глаза, безумные и воспалённые, уставившиеся на спасительное вентиляционное окно, маленькое, чуть пошире ладони…
Достигнув решётки, он стал просачиваться сквозь неё. Он уже делал это раньше, и у него прекрасно получалось. Но сейчас, когда всё было против него, вне прохладных сумерек, эта процедура разрушала его с поразительной быстротой. Выдавливая себя через решётчатую перегородку, он вползал внутрь, заполняя узкую вентиляционную трубу своим потерявшим форму телом. Система воздуховода была несложной. Надо лишь спуститься вниз по шахте, на уровень нижней палубы, там нужно проползти несколько метров, и на выход. Так просто, и, вместе с этим, почти невозможно, с учётом его теперешнего состояния, близкого к коме.
На счастье Евгения, большая часть пути по вентиляционным ходам, состояла из отвесного спуска вниз, который он преодолел, не прилагая почти никаких усилий. Он буквально стёк вниз, как мягкое желе, и остановился возле разводки, выбирая знакомое направление. Остался последний рывок, но сил у него уже не было. Несколько конвульсивных бросков вперёд были скорее агонией, нежели полноценными движениями.
Силы покинули Женю. И это прямо возле выхода! От обиды ему захотелось плакать, но сил не хватало даже на эмоции. Оставалось беспомощно торчать в узкой трубе, и глядеть затухающим взглядом на решётку, расположенную в полуметре от него. За этой манящей преградой виднелась знакомая каюта… Сознание затуманилось, и почерневшая от грязи и пыли решётка вдруг расплылась кругами, превратившись в белое пятно, которое вскоре обрело форму, и плавно преобразовалось в личико Ольги. Такое милое и трогательное. Она улыбалась ему.
— Всё… Это конец. Я проиграл. Прости меня, Оля. Я подвёл тебя, и поплатился за это. Прощай, радость моя. Прощай, моя любовь… — шептал он, чувствуя, как последние капли жизни покидают его.
— Как трогательно, — послышалось с другой стороны решётки. — И почему вам, людям, так нравится быть жалкими?
— Хо? Ты здесь?
— Да, это я.
Светлое пятно выхода заслонило что-то чёрное. Это было лицо Хо. Оно заглянуло в отверстие вытяжки, сначала одним глазом, потом другим. При этом сумрак шахты озарялся зелёными отблесками. Негодование сжало несчастное сердце Евгения. Он был здесь, бесформенный, беспомощный, умирающий. А оно было там — снаружи, полное сил.
— Таков ты весь, — нарицательным тоном рассуждал сумеречник. — Непонятная энергетическая эндоплазма, необдуманно покинувшая своё биологическое тело, и так глупо застрявшая в трубе. Более идиотской смерти я ещё никогда не видело. А я ведь предупреждало тебя. Но нет, ты всё-таки поступил по-своему, и чего добился?
Евгений был уже не в силах ничего ему ответить. Он был на грани.
— И что мне с тобой делать? Бросить бы тебя тут подыхать в одиночестве, чего ты вполне заслуживаешь, но ведь это же неинтересно, — Хо вздохнуло. — Сколько времени я на тебя угробило, и сейчас терять такой уникальный экземпляр из-за досадной глупости — было бы крайне нелепо. Ладно, живи…
