Судьба вещь невыясненная. Но Юза Алешковского она явно приметила. Был он, по его признанию, весельчаком и бездельником, картежником и хулиганом, но при этом помогал матери по дому, читал Пушкина и Дюма. Сидел в лагере, сочинил песню «Товарищ Сталин, вы большой ученый», чем обеспечил себе место в истории, участвовал в знаменитом «Метрополе», его книги прозы «Николай Николаевич», «Кенгуру», «Рука» и другие активно ходили в самиздате. В конце 70-х уехал в Америку, где перенес операцию на открытом сердце и написал за шестнадцать лет восемь книг, большая часть из которых переведена на основные европейские языки. И вот в очередной раз оказался в Москве.
— Можно считать вас диссидентом? Ваши книги ходили в самиздате, да и песни вряд ли вызывали восторг у власти.
— Я никогда не считал себя инакомыслящим. Инакомыслящими я всегда считал господ из Политбюро, это они мыслили иначе, чем я. А правильность моих мыслей подтвердило время, причем так думали миллионы нормальных людей. Решение «свалить» было требованием судьбы, а я привык ей соответствовать. Не мог больше здесь жить, все по Мандельштаму: «Отравлен хлеб, и воздух выпит», хотя, повторяю, меня никто не преследовал. У меня была квартира, деньги, машина. Да, я не вступал в открытую борьбу с режимом, но думаю, что мои книги, в частности роман «Рука», были не менее вэрывоопасны для власти, чем рискованные благородные выступления так называемых диссидентов.
— Критически мыслящих людей было в те времена значительно больше, чем диссидентов, и в душе они ощущали себя демократами. Увы, сегодня демократы несут потерю за потерей, не сумев реализовать ни себя, ни своих надежд, не сумев крепко взять власть и пользоваться ею.
— Демократы, задавшие тон перестройке идеологически, не сумели накормить плебс, не сумели потрафить охлосу, который рассчитается со своими обидчиками. Это не персональная вина Г. Попова, большого теоретика демократии, или гениальной митинговой дамы Г. Старовойтовой. Неспособность демократов как-то ублажить народ, которому не нужны ни Мандельштамы, ни Булгаковы, привела к возрождению компартии. Одно дело мыслить на кухне, где можно было, поддав, произносить вдохновенные гневные речи, и совсем иное практика государственности, способность мыслить системно. Ведь если одна система разрушена, должна на ее месте созидаться новая.
— Легко сказать.
— Не хочу выдавать себя за большого специалиста по общественным вопросам, но первым делом надо было возвратить народу то, что у нею отняли в 1917 г., — землю, свободу. Ничего этого сделано не было, и по сути вся политическая активность и жажда реформации общества свелись к митинговому трепу. Из кухонь вышли на улицу. И все. Кстати, если кухня по форме ограничивала эти собрания, то митинги развратили плебс, возбудили массу чувств, которые теперь коммунистические функционеры умело направляют в нужное им русло. Кроме того, критически относясь ко многим высказываниям Солженицына, я совершенно с ним согласен в том, что поначалу требовалась сильная власть. Авторитарная власть сделала бы закон действующим, способствовал я бы появлению нового права.
— Сегодня много разговоров о том, что, дескать, коммунисты нынче другие и все страхи, которыми пугают народ, ложные.
— Если коммунист хочет строить новую жизнь, он тем самым уже оправдался за пребывание в рядах. Что, он менее активен, действенен, чем демократ, который будет трепаться на митингах, но ни хрена не делать для экономики страны, для ее культуры?! Однако, пока эта партия не осуждена за преступность исторических действий, у меня веры в коммунистов нет никакой. А вообще мне бы хотелось плюнуть в дуло «Авроры» перед тем, как она выстрелит в очередной раз, неизвестно каким зарядом.
— В вашей жизни был тяжкий опыт пребывания в местах не столь отдаленных. Известно, что В. Шаламов определял его как исключительно отрицательный. Как оцениваете его вы?
— Нет, так, как Шаламов, я оценить его не могу. Он — личность, пережившая ад.
Нет ничего более абсурдного на белом свете, чем тюрьма, если даже отвлечься от того, что держат там за дело. Я попал в лагерь в 1949 г. за хулиганство. Служил тогда на флоте, и мы, матросы, находясь крепко «под балдой», увели служебную автомашину. Потом была драчка, полундра, выяснение отношений с патрулями, мое выступление в зале вокзального ресторана, где под соло барабана я пел свои песенки, разборка с милицией… Короче, я получил четыре года, но ухитрился отсидеть на год меньше, так как дал дуба «гуталин» (так зеки называли Сталина).
