– Мне достаточно того, что я сама себя обвиняю. Уходи, Ломоносов.
– О как. Вернулись к фамилиями, Самсонова. Ладно, – он зло отворачивается, выходит в коридор в одном халате и тут же, сбросив халат принимается одеваться.
– Ты уедешь?
– Нет. Даже не подумаю. У меня есть незаконченное дело. Именно из-за него я приехал.
Почему – то стало неприятно. Наверное, я тешила себя надеждой, что я – причина. Богдан уже отвернулся к лифту, оставив розовый халат валяться на полу, как и мою призрачную надежду на наш хеппи энд.
– Ты только не хорони меня раньше времени. Я еще на твоей свадьбе появлюсь.
– Что? – опешила я, пока он стоял в открытой кабине лифта. – Зачем?
– Всегда интересно смотреть, как люди добровольно лезут в петлю, – гадко усмехается он и бьет по кнопке первого этажа, а я скатываюсь по двери вниз и закрываю лицо руками, содрогаясь от рыданий. Зачем он это сказал?
На следующее утро я просыпалась еще медленнее, чем в прошлый. Голова болела, но это ничего по сравнению с тем, какие ощущения были в груди. Я то и дело проверяла инсту Богдана, ожидая увидеть аэропорт или огни Лондона. Или надеясь не увидеть.
Я как заядлый алкаш все прикладывалась к его фотографиям, снова и снова, их листая. Я не могла заставить себя вычеркнуть из памяти Богдана, хотя понятно, что Костя был по сто крат лучше него.
Да даже красивее.
И какой галантный.
Вечером, после трудового дня, он снова был с цветами, ах78 я снова и снова лелеяла надежду, что вчерашний эпизод повторится и ко мне в квартиру ворвется Богдан. Сидела на диване, глушила шампанское и смотрела на дверь. Словно под давлением моего гипноза она могла превратиться хотя бы в копию Богдана.
Позже позвонил Серега. Я тут же затрусила, но была как никогда спокойна.
– Можешь говорить отцу что хочешь, не трону я твою Соню.
– Да папа оказывается знает о приезде Ломоносова. Он на днях даже планирует с ним встретиться.
Я от шока подскочила и пролила на себя и диван все недопитое шампанское. Как так?
– Ты ничего не путаешь?
– Данил сказал, ты же знаешь, мы в одной команде.
– Какой Данил?
– Ну так Черепанов. Он получается кузен Ломоносова.
Точно, я уже и забыла про всю эту Санта – барбару.
– И что?
– Ну что – что. Я к отцу, он как обычно. Меня это не касается, Ломоносов скоро уедет, после их встречи. Обсуждать больше не намерен.
– А эта встреча не на свадьбе должна состояться? – хрипло выговариваю. Слов нет. Хочется или к отцу поехать разбираться, или Богдану позвонить.
– Ну скорее до. Они завтра планировали, вроде. Не знаю.
– Так узнай, Сережа!
– А ты чего на меня орешь!?
– Потому что… Потому что… Потому что со мной папа подобные вещи точно обсуждать не будет и потому что это ты виноват, что Ломоносов обо мне столько знает! – это было нечестно, но только так я могла пробить его на какие – то действия.
– Сука ты, сестренка. Ладно, все узнаю, – говорит он резко и отключается. А я по квартире мечусь. Сначала переодеваюсь, все время посматривая на телефон и спустя пол часа не выдерживая набираю сообщение Богдану в директе.
«Ты, надеюсь, уже уехал?»
Набрала и кинула телефон на кровать, словно она в змею превратилась. Зачем, зачем я написала, чтобы реально узнать. Или с надеждой, что он все-таки еще в городе.
На телефон звонят, и я медленно, почти на цыпочках, подхожу посмотреть кто. Номер незнакомый, но я нутром понимаю, что Богдан. Трубку брать не хочется, не хочется снова стать заложником его хриплого, глубокого голоса, но разве я могу устоять?
– Да?
– Детка, если ты хотела снова меня увидеть, надо было так и написать.
Я закусила до боли губу и села на кровать, взглянув на себя в зеркале на дверях гардеробной. Кто там, в отражении, что за безумная, что сводит ноги. Все потому что между ног течет только потому что я прекрасно знаю, чем закончится эта встреча.
– Откуда у тебя мой номер?
– Оттуда же, откуда твой адрес, дурында. Как день прошел?
Глупый вопрос, словно его это волнует. Костя тоже спросил, но когда я начала рассказывать он откровенно зевал и перевел тему. А было что рассказать.
– Словно тебя это волнует.
– Ну ты начни, а я, решу, волнует ли.
Я легла на кровать, опустив руку на живот, в том месте, де он вчера меня касался. Кажется, его прикосновения навсегда оставили печать. А его голос каким-то образом эти печати активирует.
– Сегодня мальчик, который всегда молчал заговорил, представляешь.
– Какой мальчик?
– У нас в центре. Там дети без родителей. Ему отец все грозился язык отрезать, если он будет громко разговаривать, а потом вообще его бросил. И вот он год в центре и только сегодня заговорил снова. Да так чисто, без запинок.
Богдан молчит, а я мне почему – то очень важно услышать от него хоть что – то.
– И что он сказал?
– Прочитал стихотворение, которые мы с ребятами для конкурска учили. Я даже плакала.
– Так вроде радоваться надо, чего плакать.
– Ну ты балбес, плачут еще и от радости.
– Идиотизм как по мне.
– Значит ты просто никогда не смотрел хороших фильмов, где у героев было все плохо, а потом стало все хорошо и плакать хочется.
– Наверное нет.
– А Пулман?
– А что с ним?
