Тогда уже целую нормально. Сжимая затылок, усиливаю контакт. Врываясь во влажное тепло рта, травлю своим термоядерным любовным ядом. Кто ж виноват, что моему нежному Центуриону выпало, чтоб вмазался в нее одичалый Маугли? У меня к ней всего в избытке. В первую очередь через нее выплескиваю, перерабатываю, реализую. Выдаю максимум, а она уже перераспределяет по нужным точкам.
– Вкусная моя… Родная… Давай по-быстрому... М?
– Не успеем… – задушенно шепчет и, шумно хватая воздух, мотает головой.
– Успеем, – заверяю я.
Ловлю ладонью подбородок, чтобы не вертелась. Лижу губы так, что почти весь низ лица мокрым оставляю. И снова в рот ее проникаю. Со стонами сплетаемся языками. Неумышленно крепче руками проходимся друг по другу.
– Ну, не здесь же, – шипит Варя, когда сдвигаю в сторону треугольник лифчика и сжимаю ладонью грудь.
Пихаясь, дергает ткань обратно. Смеюсь, хотя члену рыдать охота. Прокапываю предэякулятом определенно.
– Еб… – вырывается на эмоциях. – Пойдем, Центурион. Я вставлю и кончу, клянусь.
– Ненормальный… – а сама улыбается.
– Угу…
Подхватывая под задницу, жду, пока ногами зацепится, и несу в дом. Дорогу хорошо знаю, могу на ходу целовать. Вроде не шумим особо, но едва ступаю за порог, ползут в тишине эхом и звонкие звуки поцелуев, и вздохи, и сбивчивое перешептывание.
– Где? – спрашиваю я.
– В ванной? До спальни далеко…
– Далеко… До ванной – тоже…
Припираю к стене прямо в гостиной.
– Бойка… – стонет возмущенно, поглядывая на лестницу.
– Мы услышим, сто процентов.
– Ладно… Тогда быстро…
Да, быстро, конечно. Быстро целую, быстро трогаю, быстро сдвигаю в сторону трусы… Заполняю и улетаю.
– Я… Х-х-р-р-м-м… Люблю тебя… – хриплю ей в губы.
– Да-а-а… – стонет киса тихонько. – Люблю… Тоже…
Выскальзываю. С грубоватым рычанием вбиваюсь обратно.
– Всегда… Всегда…
– Навсегда… – вторит Варя. – Только не кончай… Не кончай, не кончай… Не сейчас… – умоляет, а я, утирая выступивший на лбу пот, ухмыляюсь. – Тоже хочу… Хочу…
– Чувствую…
Как могу, блокирую и притупляю собственные ощущения. Впиваясь в рот Вари, сжимаю ладонью грудь и выравниваю темп на тот самый ритм, который ей особо сильно нравится. Все исчезает. Существуем лишь мы. Только я и она. Пока стойкие и пульсирующие всполохи удовольствия не провоцируют взрыв нашей личной вселенной. Разлетаясь, на долгое мгновение глохнем и слепнем. Тяжело дыша, цепенеем, чтобы иметь возможность восстановить все эти функции и в очередной раз возродиться. Может, тупо, но отчего-то каждый раз кажется, что другими становимся. Перенастроенными и модернизированными версиями себя. Но, самое главное – ближе.
Приходим в себя, снова целуемся. Варя утверждает, что после секса поцелуи самые сладкие. Я не спорю. Так и есть ведь. В этот момент мы еще тонкошкурые, сверхчувствительные и намагниченные. Все каналы открыты. Нервы наружу. Души гуляют. Уже не штормит агрессивно, тягуче и жарко сотрясает.
– Пора… – шепчет Варя, отрываясь.
Без слов подхватываю ее и заношу в ванную. Там первым привожу себя в порядок. Она, как обычно, дольше возится. Позволяю себе наблюдать.
– Иди уже, – шикает, когда я подвисаю на том, как вода смывает с ее идеального тела пену. – Правда, Кир… Проверь детей.
– Иду.
Наплевав на то, что сам уже одет, закидываю руку ей за шею, притягиваю и напоследок конкретно так зализываю.
– Как в джунглях, – задыхается в конце Варя. Не сразу понимаю, о чем речь. Животиной-то она меня нередко зовет. Но дальше следует уточнение: – Помнишь? Наш первый поцелуй, – краснеет и демонстративно закатывает глаза.
Но я же вижу в них тот самый волшебный блеск, который свидетельствует о том, что воспоминания ее волнуют.
– Помню, – выдыхаю приглушенно, потому что и меня эти усиленные годами эмоции смягчают. – Соррян, но круто было, – сглатываю. Хрипом добавляю: – Очень.
– Угу, – тянет довольно моя киса. А потом со смехом возмущается: – Но как ты отрицал тогда! Меня извращенкой обозвал, когда я сказала, что думаю на тебя. Я чуть со стыда не умерла!
– Соррян. Еще раз, – и ржу, конечно. Как бы там ни было все это, порой вместе с нереально тупыми поступками воскресают одуряющие эмоции. Еще те старые – не шлифованные, буйные, бесконтрольные и, как тогда казалось, убийственные. – Я тебя все, Центурион, – прочесывая ладонью затылок, ухмыляюсь и подмигиваю.
Иногда говорю именно так, хоть давно научился использовать высшую меру – любовь. Просто это признание – первое. Сокровенное. Самоотверженное. И охренеть какое емкое.
– И я тебя все, – отзывается Варя, продолжая мыться.
Но смотрит-то на меня. Выглядит и звучит, как шесть лет назад. Порой оглушает, и начинает казаться, что не было этого времени. Оторваться от нее не могу – ни зрительно, ни физически. Ноги не идут. Голова забывает, куда надо.
– Дети, – напоминает родная.
– Точно, – бормочу и уже на ходу козыряю рукой. – Поторопись, потому что мы скоро будем. Я голодный.
– Окей, мистер Терминатор. Тороплюсь.
