Он снял с руки шикарнейшие часы «Заря» на браслете, с красными эмалевыми звездочками вместо цифр и красным знаменем с серпом и молотом по белому фону, и вручил их Ринчинову:
– Передай от меня Жимбажамсе. Ему на будущий год восемнадцать, как и нашей республике. А я, Мух, окажусь тогда где-нибудь далеко-далеко. Я не забываю, что баабэ просил найти сыновей Намжила и Рабдана. Я обязательно слетаю за ними в Китай.
Зоригто раскинул руки в стороны и стал кружиться, изображая самолет, совсем по-детски. Ринчинов заиграл на морин хууре всхрапывающую по-конски мелодию. Выглядело все это странно. Кто бы мог подумать, что так они оплакивали потерю близких.
Зоригто было известно многое. Пообещав Булатовым во что бы то ни стало найти дядьев Намжила и Рабдана, он начал собирать сведения о путях в Монголию и Китай и постепенно стал настоящим исследователем. Усердно выучив японский, а в детстве получив навыки общения на монгольском и китайском, он имел картину достаточно обширную. О панмонголизме он был наслышан и увидел, что за арестом невиновных скрывается настоящий шпионаж в интересах японского милитаризма, создавшего базу в Маньчжоу-Го для дальнейшего проникновения в Монголию и СССР. Во власти Бурят-Монголии с арестом Михея Ербанова и всего первого правительства республики поселились неуверенность и страх. Однако победа над японцами советско-монгольских войск на реке Халхин-Гол в тридцать девятом году переломила ситуацию. Японцы залечивали физические и моральные раны, и кто-то страшный в Москве вдруг приостановил кровавые жернова обвинений и казней.
Зоригто был откомандирован в ленинградский Институт востоковедения, чтобы больше узнать о быте и традициях монголов и не отличаться от настоящего монгола, и встретился там с Цыбеном Жамцарано. Они прониклись друг к другу большим доверием. Зоригто прочел в рукописи путевые заметки молодого ученого Жамцарано, что он, теперь старик, оценил чрезвычайно.
– Вот вы пишете, – сказал Зоригто, – что старик Эмэ Боосонов семидесяти лет говорил о хонгодорах следующее. Будто по матери они происходят от шошолоков – тунгусов, и нет шамана, который не происходил бы от хонгодоров. Однако же в нашем роду мы все буддисты и не помним своего шаманского корня. И что по материнской линии у нас в роду тунгусы, дедушка мой мне тоже не говорил. И так каждый может сказать что-то свое, и между нами наступят великая рознь и несогласие, если мы встретимся вместе. То есть если мы сейчас попытаемся написать единую историю нашего народа, в ней будет множество противоречий. Однако создание республики предполагает, что надо выработать единство. Как же нам быть, багша Цыбен?
– Сложную тему ты затронул, дорогой, – откликнулся великий ученый. – Как мы можем говорить о единстве, когда рядом с этим вопросом маячит клеймо панмонголизма? А единство нужно. Пока происходит становление, республика создаст промышленность, колхозы, упрочит порядок, люди станут жить лучше. Но боюсь, что мы так и останемся племенами со своими давними спорами. Единение, похоже, придет через русский язык. Я бы многое поведал тебе своих мыслей, но знаю: не стоит. Я видел нынче на наш восточный Новый год, Сагаалган, сон, будто клюет меня в темя железный орел. Я тебя предупредил, дорогой. Не общайся со мной больше. Может быть, когда-нибудь, в лучшие времена, тебе доведется читать мои труды.
– Давайте же, багша Цыбен, будем снова говорить о монголах, оставим мой вопрос в стороне, – расстроился Зоригто.
– Нет и нет, дорогой, – шепотом произнес ученый. – Своим вопросом ты напомнил мне о той тени, что простерлась надо мной. Откажись от работы со мной. У нас есть другие востоковеды, они проконсультируют тебя.
Теперь Зоригто знал не только об аресте старика три года назад, спустя несколько месяцев после того, как он сам вернулся в Москву, но и о том, что Цыбен Жамцарано не дал ложных показаний против себя, не выдал «сообщников». Был приговорен, несмотря на почтенный возраст, к пяти годам исправительно-трудовых работ.
Зоригто неожиданно прервал свой «танец самолета», взял прислоненную к скамье трость, приподнял шляпу:
– Баяртай, Мух!
И больше они не виделись.
А декада, призванная скрепить бурят-монголов, сдружить их с семьей советских народов, бушевала своим праздничным многоцветьем.
На втором показе музыкальной драмы «Баир» присутствовали первые лица страны Сталин, Молотов, Ворошилов, Жданов. Газета «Бурят-монгольская правда» приводила слова народного артиста Сергея Образцова о поразившем всех эпизоде: «Танец масок Цам, который мы увидели в спектакле, большое событие. Оно, безусловно, обогащает каждого из нас, мастеров театра. Это замечательный образец подлинно народного искусства. Великолепно поставленный на стройной сюжетной основе танец – поистине сказочное явление».
На втором показе оперы «Энхэ-Булат батор» также присутствовали Сталин, Молотов, Ворошилов, Микоян, Берия, Маленков. Был аншлаг. Тот момент, когда Энхэ-Булат подымается вверх на щитах баторов, зал встретил стоя, последние аккорды потонули в громе аплодисментов.
