Жанна сидела в неудобном кресле Боинга, и всё время смотрела в иллюминатор. На самом деле она даже ничего толком не видела, просто ей не хотелось разговаривать ни с матерью, забавляющейся с Полинкой, ни с бабушкой, рассказывающей про какую-то потрясающую сумку от Луи Виттон. Жанна подозревала, что бабуля в очередной раз поживилась на распродаже, и теперь подготавливает внучку к своей обновке, но ей не хотелось ругаться и в тысячный раз запрещать бабуле потакать своей мании таскать всё, что плохо лежит. У Жанны была самая настоящая апатия. Ей не хотелось абсолютно ничего, ни есть, ни пить, ни спать, ни выходить из этого самолёта, как, впрочем, и лететь в Грецию. Она потеряла свою любовь навсегда, и от этого её охватило полное равнодушие ко всему происходящему с ней. Ей не хотелось плакать или кричать, биться головой о спинку впереди стоящего кресла, не хотелось броситься в иллюминатор. Но то, что она ощущала, было даже хуже: у неё не было никаких эмоций, словно внутри что-то умерло вместе с потерей Резника. И даже не одного, а двух: Павел погиб, спасая ей жизнь. Он продолжал любить её, несмотря на прошедшее время, несмотря на женитьбу на Миле. Пожалуй, в тот день он был по-настоящему счастлив. Он успел увидеть свою дочь и узнать, что Жанна жива. Она грустно улыбнулась, продолжая смотреть в иллюминатор. Вокруг самолёта со всех сторон громоздились пышные облака. У Жанны возникло ощущение, что эта огромная пушистая белая подушка несёт самолёт, словно на ковре. Ковёр — самолёт, вот откуда могло пойти такое выражение. Жанна смотрела, как клубятся облака возле большого крыла авиалайнера, и вдруг ей показалось, что на небе, словно на большом листе бумаги, начинает вырисовываться образ. Она присмотрелась внимательнее, не веря собственным глазам, но и вправду увидела, что изображение стало чётче, и приобрело знакомые черты. Жанна затаила дыхание, глядя, как невидимая кисточка выписывает на небе черты лица. Очень знакомого, до боли знакомого и любимого лица. У неё сжалось сердце: на неё, с другой стороны иллюминатора, глядели добрые глаза Резника. У Жанны сжалось сердце. Неужели он умер и попал в рай, и теперь вот она его видит? Она испуганно зажмурила глаза. А, когда открыла, в иллюминаторе отражались только кудрявые шапки облаков.
Она с облегчением вздохнула и повернулась к бабушке, которая что-то прятала в свою новую сумку. Присмотревшись, Жанна заметила знакомый логотип Луи Виттона.
Камилла Аскеровна неловко повернулась, закрывая от внучки вещь, которую прятала, и случайно уронила сумку себе на колени. Жанна немедленно её вырвала и высыпала содержимое на свой столик. Из сумки выпала
маленькая картонная коробочка с наушниками, которые раздали, чтобы регулировать громкость транслируемого по телевизору, подвешенному к потолку, фильма. Также перед Жанной предстала пилотка стюардессы, и связка ключей с очень пошлым брелком, которого отродясь у бабушки не наблюдалось: парочка резиновых любовников неистово совокуплялась всякий раз, как Жанна дотрагивалась до брелка.
Ей стало смешно. Бабушка не так давно прогуливалась до туалета, видимо, попутно ещё куда-то заглянула.
— Нет, это просто невозможно, — назидательно начала она, — откуда у тебя эти ключи? А пилотка? Я уж не спрашиваю про сумку, которую ты успела умыкнуть всего за неделю пребывания в Москве!
Камилла Аскеровна, глядя на внучку невинными глазами, поправила шарфик, благоухающий духами Жанны.
— Дорогая, — начала она, — всё не так, как ты думаешь! Это…
По проходу промчалась взволнованная стюардесса.
— Уважаемые пассажиры! — обратилась она к сидящим в их крыле. — Я где-то обронила ключи от пищевого блока. Пожалуйста, если найдёте их, верните, иначе мы с вами не сможем пообедать!
Разозлившаяся Жанна открыла рот, чтобы подозвать стюардессу, как вдруг её взгляд натолкнулся на большой пакет, стоящий у ног Камиллы Аскеровны. Из него выглядывал плед, один из тех, которые выдавали особо мёрзнущим пассажирам на время полёта, и кончик пакета со спасательным жилетом.
Чаяниям Милы не суждено было сбыться. Любовь Андреевна наотрез отказалась давать ей деньги.
— Мила, ты в своём уме? — заявила она. — Ты же прекрасно знаешь, что Антону предстоят тяжелейшие операции, которые стоят сумасшедшие деньги. И я не могу вот так вот запросто выделить тебе эту сумму. Пятьдесят тысяч долларов — это очень много. Если бы тебе понадобилась одна или две тысячи, я бы их тебе одолжила, но пятьдесят!
— Любовь Андреевна, миленькая, — взмолилась Мила, — ну прошу вас, умоляю вас! Я же была женой вашего сына, и чуть не стала женой другого вашего сына! Я вам не чужая, не говорите со мной так!
Свекровь смягчилась. Она присела рядом с Милой на диван. Почти вся мебель была уже вывезена из дома, Любовь Андреевна продала её за треть от настоящей стоимости скупщикам. Остались лишь некоторые предметы, которые посредники приобрести не захотели.