16 августа 1870 г. в деревне было многолюдно по случаю ежегодной ярмарки скота. Когда Камиль сообщил о поражении при Рейхсхофене, вынудившем французскую армию отступить, присутствующие обвинили его в намеренном разглашении дурных новостей с целью деморализации французов.
Некоторые предположили, что сын мэра делает это специально, находясь на содержании у врагов. Камиль пытался оправдываться, но толпа только сильнее распалялась. При помощи нескольких своих арендаторов он сумел сбежать.
Его кузен Ален де Моней, аристократ, уважаемый и очень щедрый человек, как раз собиравшийся отправиться добровольцем на войну с пруссаками, прослышал об инциденте и поспешил на место спора. Ему хотелось покончить с глупым недоразумением и успокоить толпу, беспричинно набросившуюся на его двоюродного брата.
Но не тут-то было. Какой-то крестьянин закричал: «Этот тоже прусский шпион!» Напряжение тотчас усилилось, Ален получил первую затрещину, дальше последовал самосуд. Попробовал вмешаться кюре Отфая: угрожая толпе пистолетом, он сумел увести Монея и спрятался вместе с ним у себя дома. Толпа осадила дом, священник попробовал отвлечь ее, предложив выпивку.
Но вино еще сильнее распалило нападавших. Крестьяне, вдохновленные своей численностью, нашли, схватили и повесили Монея на суку вишневого дерева. «Виселица» обломилась, тогда крестьяне решили забить до смерти своего кюре. Но один из их вожаков крикнул: «Мало просто убить этого пруссака, пусть сперва помучается!» Кюре поволокли мучить в кузницу. Некий Паскаль, один из слуг Монея, сумел освободить кюре и помог ему сбежать. Последовала недолгая охота, крестьяне поймали беглеца, осыпали его ударами и потащили на костер, чтобы сжечь живьем. После этого некоторые из палачей стали… пожирать обгоревшие останки.
Эта история с самосудом и людоедством наделала в тогдашней Франции большого шуму. Четверых виновных опознали и арестовали. Их быстро отдали под суд и приговорили к казни.
После тех событий утекло много воды, но деревня Отфай хранит память о трагедии, когда глупое недоразумение подтолкнуло толпу к смертоубийству.
Придя в себя, Моника Макинтайр чувствует мерзкий вкус во рту. Она открывает глаза. Первое, что она видит, – огромный нос, два глаза, рот. Лицо тяжело дышащего мужчины. Она содрогается от его сопения и слишком пристального взгляда.
Потом она понимает, что лежит в постели, замотанная в простыни.
Мужчина говорит, обращаясь к кому-то другому:
– Готово, к ней вернулось сознание.
На ее лоб ложится чужая ладонь.
– Жар прошел, – сообщает мужской голос.
Мужчина немолод, на нем белый халат. Стоящая рядом с ним молоденькая медсестра с тревогой смотрит на Монику.
Она тут же вспоминает, кто она такая и что произошло за несколько секунд до того, как она лишилась чувств.
– Вы меня слышите, мисс Макинтайр?
Она утвердительно моргает, кивает.
– Вы легко отделались: всего несколько кровоподтеков и царапин.
Моника пытается приподняться на локтях, но это усилие пока что не для нее, у нее ощущение, что все ее мышцы превратились в папье-маше.
– Мужайтесь, – почему-то говорит ей врач.
– Все идет хорошо. Обошлось ушибами, потеря сознания – это результат панической атаки от сдавливания в толпе.
Врач выдерживает паузу и жестом велит медсестре приподнять Монику на подушках.
– Как ваше самочувствие сейчас?
Врач ерзает на стуле, его взгляд бегает, он вздыхает и бормочет:
– Мне очень жаль…
– Очень-очень жаль. Я ничего не смог сделать.
– Ваша матушка…
– …она упала, ее затоптали.
– Множественные ранения, несовместимые с жизнью.
– Мы ничего не смогли сделать.
Моника сбрасывает простыни, спрыгивает на пол, выбегает из палаты, все опрокидывает на бегу, кричит не своим голосом. Санитары ловят ее и колют успокоительное.
Ведущий телевизионных новостей сообщает о последствиях давки в отеле «Саутгемптон» во время женского турнира по шахматам англоговорящих стран, на котором присутствовала дочь премьер-министра Великобритании: 27 раненых, трое погибших.
