Миттельшпиль был полон интриг и коварства. У обоих соперников ход каждой фигуры поддерживала еще одна, а то и две. Бет старательно избегала разменов и пыталась выстроить клин, который вернет игру к равенству позиций. Лученко заранее предвосхищал все ее действия и разрушал планы, переставляя фигуры уверенной рукой с безупречно обработанными ногтями. Интервалы между ходами были велики. Бет то и дело видела проблески возможностей, которые обещали открыться для нее на той или иной горизонтали через несколько ходов, но ни одной она не сумела воспользоваться. Лученко вывел ладью на третью горизонталь, поставив ее перед своим рокированным королем, – теперь свобода маневра фигуры ограничивалась тремя полями. Если бы только удалось добраться до нее, прежде чем Лученко уберет своего коня… Бет так отчаянно сосредоточилась на этой позиции, что на секунду ей почудилось, будто ладья сейчас вспыхнет и сгорит дотла под ее взглядом, как под лазерным лучом. В своем воображении она атаковала эту ладью конями, пешками, ферзем, даже королем; она пыталась мысленно внушить сопернику, чтобы тот вывел пешку, которая перекроет два поля отступления для ладьи, но в реальности ничего не могла сделать.
От всех этих умственных усилий у Бет закружилась голова. Она убрала со стола локти, сложила руки на коленях и взглянула на шахматные часы: у нее осталось пятнадцать минут игрового времени. Бет в панике посмотрела на листок с записью партии – нужно сделать еще три хода до того, как упадет флажок, или ей засчитают просрочку. У Лученко в запасе было сорок минут. Ей ничего не оставалось, как совершить все три хода как можно быстрее. Она обдумала прыжок коня на пятое поле коня и пришла к выводу, что ход надежный, пусть и бесполезный, поэтому сделала его немедленно. Лученко ответил так, как она и ожидала: он решил заставить ее отвести коня обратно, на четвертое поле короля, и это вполне устраивало Бет. У нее осталось семь минут. Она внимательно изучила положение на доске и перенесла слона на диагональ, где стояла ее ладья. Лученко пошел ладьей, и Бет заранее знала, что он поступит именно так. Она махнула рукой арбитру, записала свой следующий ход на листе бумаги, прикрывая его ладонью от соперника, сложила лист пополам и, сказав: «Откладываем», – протянула подошедшему арбитру, чтобы тот положил его в конверт и запечатал. Бет чувствовала полное опустошение. Когда она устало брела прочь со сцены, в зале никто не аплодировал.
Ночь была жаркая, и Бет оставила окно открытым. Она сидела за роскошным письменным столом с инкрустацией, разложив на нем шахматную доску, и пристально изучала отложенную партию, выискивая возможности создать неприятности белой ладье или использовать уязвимость этой фигуры, чтобы отвлечь Лученко и провести атаку в другом месте. Через два часа жара в комнате стала казаться невыносимой. Бет решила спуститься в вестибюль и прогуляться по кварталу, если портье заверит ее, что это безопасно и законно. Голова кружилась от напряженных размышлений, и еще от того, что за день Бет почти ничего не ела. «Неплохо бы заправиться чизбургером». Она криво усмехнулась этой мысли: чизбургерами в путешествиях питалась американская публика того сорта, к которому Бет никогда не желала себя причислять. «Господи, до чего же я устала!» – мелькнула другая мысль. Но немного прогуляться все-таки не помешает, а потом она ляжет спать. Отложенная партия продолжится только завтра вечером – будет много времени, чтобы еще подумать над ней после утренней игры с Фленту.
Лифт находился в дальнем конце коридора. Из-за жары во многих номерах были распахнуты двери и, проходя мимо одной из них, Бет услышала голоса – похоже, спорили несколько мужчин. Поравнявшись с дверным проемом, она бросила туда взгляд – номер, вероятно, был многокомнатный, потому что из коридора была видна большая гостиная. С потолка, отделанного лепниной, свисала хрустальная люстра, под ней стояли два пухлых дивана с зеленой обивкой, на дальней стене висели картины в темных тонах, написанные маслом. Шагнув вперед, Бет заметила в глубине открытую дверь, ведущую в спальню. Вокруг стола, расположенного между креслами и диванами, стояли трое мужчин в рубашках, без пиджаков; на краю стола поблескивали хрустальный графин и три рюмки, а в центре была разложена шахматная доска. Один из мужчин быстро переставлял фигуры, двое других внимательно наблюдали и комментировали. Бет узнала всех троих: наблюдателями оказались Тигран Петросян и Михаил Таль, а фигуры переставлял Василий Боргов. Это были три лучших шахматиста в мире, и, по всей вероятности, они вместе анализировали позицию Боргова в его отложенной партии с Дюамелем.
