Калиси! Это все равно что сказать: великолепие! Начинаясь от городской стены, спускающейся уступами от Квадратной башни крепости до Сионского собора, тянутся фруктовые сады, окружающие высокие княжеские дома. Сквозь яркую листву виднеются деревянные балконы с затейливой резьбой перил, столбиков и кружевных арок. Здесь не только дарбази, сверкающие чеканной посудой, замысловатыми коврами, атласными подушками и бархатными мутаками, изящно сгруппированными на широких тахтах, но и мсахури, разодетые как на праздник, кажутся украшением княжеского дома. И незыблемо, как было при прадедах, в зимние недели пылают смолистые поленья в бухари-каминах, а в летние месяцы стены охлаждает сквозной ветер. О, кто из тбилисцев не знает, как пышно цветет жизнь владетелей в благоухающем Калиси! Разве не из глубин балконов доносятся нежные звуки чонгури, тари, чанги, тонко отделанных перламутром и черным деревом? Да и не только музыкой услаждают свой слух князья, княгини и княжны. Пергаментные книги, украшающие ниши, изредка вынимаются и раскладываются на арабских столиках, и тогда чтецы, напоминающие надземных духов в голубых одеяниях, вызывают восхищение владетелей одами Чахрухадзе, строфами Иоанна Шавтели и песнопеньями Руставели. А фамильные мечи и клинки, отягощающие стены, напоминают о своем участии в добывании высших благ, олицетворяющих княжеское достоинство. Ни войны, ни страсти, пылающие в замках царей, не нарушают этот освященный традициями порядок. Бывает, заколеблется на миг, словно от землетрясения, торжественная жизнь, – и снова звенят чонгури, льется вино…
Вот и сегодня сумрачный Зураб внезапно прибыл к князю Вахтангу Кочакидзе и нарушил праздничный пир прервав чонгуристов. Немногословно приветствовал о молодящуюся княгиню, как горный медведь, прошел ковровую комнату, закрылся с владетелем и проговорил до вторых петухов.
Едва рассвет коснулся купола Сиона, гонец князя Кочакидзе помчался в дом Микеладзе. Князь Константинэ, сухощавый и напыщенный, с неудовольствием опустил обратно на тарелку кусок баранины, важно принял от гонца свиток, направился в нардовую комнату, углубился в чтение, – побагровел, схватил гусиное перо, принялся строчить.
Вскоре гонец князя примчался в дом Джорджадзе. Князь Николоз поморщился, торопливо допил чашу вина, провел пальцами по пепельным усам, отпустил гонца и закрылся со свитком в садовой комнате. Проклиная азнауров и прочих чертей, распрями мутящих гладь княжеской реки, стал писать князю Качибадзе.
Через час гонец князя Джорджадзе столкнулся по узкой улочке с гонцом князя Мамука Гурамишвили. Каждый из них в сердцах огрел нагайкой встречного жеребца и пронесся в противоположную сторону.
Князь Липарит, приняв послание от гонца князя Гурамишвили, насторожился, властным движением руки прервал ужимки двух шутов, изображавших пляску петухов вокруг солнца, углубился в свиток, – вскипел, велел седлать аргамака, сам поскакал к князю Эристави Ксанскому.
Так вспыхнул трехдневный княжеский бой, названный песнопевцем «Калисским». Он закончился победой Зураба Эристави, ибо среди князей у него оказалось несравненно больше приверженцев, чем у Георгия Саакадзе.
И вот на Кахетинской дороге показались пышные группы владетелей, устремившихся к царю Теймуразу. Не только Зураб погнал впереди себя разодетых телохранителей, а позади себя слуг и дружинников, но и Цицишвили, и Фиран Амилахвари, и Джавахишвили старались подчеркнуть свое богатство и могущество.
Телави встрепенулся: свершилось! Картлийцы прибыли на поклон! Но Теймураз предпочел возмутиться: Саакадзе не сам приехал с докладом о положении дел, а прислал Мирвана Мухран-батони, князя Липарита и Дато Кавтарадзе. Конечно, посланники Саакадзе скрыли от царя, что они-то и настояли на таком порядке, ибо опасались предательства не только кахетинского двора, но еще в большей степени Зураба.
«Как можно сейчас рисковать тобою, Моурави, когда спасение царства зависит от твоей жизни», – оборвал спор старый Липарит.
Телавский дворец наполнился если не бряцанием оружия, то бряцанием слов. В большой зал, окруженный галереями, дополнительно внесли тридцать два кресла. Кахетинцы держались вызывающе, картлийцы настороженно.
Ударом в тулумбас открыли совещание. И тут же обнаружилось резкое противоречие. Предлог к обвинению Саакадзе в пристрастии к Картли кахетинские вельможи подыскали быстро. Чолокашвили принялся обличать Саакадзе в умышленном расположении кахетинских дружин на самых опасных рубежах, а картлийских – в выгодно защищенных крепостях второй линии. Такая несправедливость, по мнению негодующего владетеля знаменитых виноградников, вызвала возмущение не только дружинников, но и азнауров, этих прихвостней «барса».
Дато учтиво поблагодарил князя Чолокашвили за лестное мнение об азнаурах, но просил отнести хвалу только к картлийским, ибо кахетинские предпочитают хвост шакала.
Джандиери изумился: на кого намекает азнаур? Царь намеревался оборвать дерзкого, но вспомнил Гонио и смолчал. За единомышленников ответил Зураб: он столько высыпал брани, что, казалось, зал отяжелел.
