– Можно подумать, мой царь, что я, а не твои советники, повинен в потере драгоценного времени. Но разве мой соратник, азнаур Дато Кавтарадзе, не поведал тебе о положении дел Русии? Почему не пожелал поверить? И вот еще несколько месяцев утрачено, – неужели лишь для того, чтобы услышать веселый рассказ о курице?
– Как смеешь ты, Георгий Саакадзе, дерзко говорить с царем? Как посмел сомневаться в чудодейственной силе хитона господня?
– Не я, Филипп Алавердский, как ты улицезрел, – духовенство само сомневается.
– Не кощунствуй, сын мой, – стукнул посохом католикос. – Ты, вижу, мало вникаешь в промысел творца небесного: в хитоне не открылась божественная сила, ибо побывал он в руках неверных, и снова обретет он сокровенный дар, лишь только освятится в Мцхета и приложат к чему крест из виноградной лозы, обвитый волосами святой Нины.
– Тогда, святой отец, победа шаха в Русии еще страшнее. И об этом говорил азнаур Дато… Патриарх Филарет в тайном разговоре с Булат-беком благодарил шаха не столько за хитон, сколько за серебро в слитках, присланное умным Аббасом на ведение войны Русии с польским королем и немецким владетелем. И еще обещал шах русийскому царю стоять заодно против турецкого султана, который, ощетинившись, подстерегает удобный час, чтобы вслед за поляками ринуться и растерзать царство, с таким трудом возрождаемое патриархом Филаретом.
– Слушаю и удивляюсь, время ли для праздных разговоров?
– Конечно, не время, князь Чолокашвили! Однако вы уже четыре дня веселите Картли. А не полезнее было бы архиепископу Феодосию не жалобиться и не оспаривать подлинность хитона, который послужил патриарху Филарету предлогом заключить с шахом Аббасом торговый союз. В неизбежности этого усиленно убеждал преподобного Феодосия боярин Грамотин… Не следует ли отцам церкови и высшему княжеству задуматься, почему же русийский царь, стремившийся поставить под свое знамя Кахетинское царство и уже намеревавшийся перекинуть мост через Картли в Имерети, сейчас даже за огромные ценности не пожелал уступить нам хотя бы несколько пушек? А разве не потому, что Русия окружена врагами и сама вынуждена вылавливать баграми и сетью каждого, могущего стать стрельцом? Почему же прозорливый архиепископ Феодосий не направил с азнауром Дато разумное послание царю, а предпочел держать Кахети в неведении?
– По-твоему выходит, что Русия из-за любви к Ирану не пожелала оказать нам помощь?
– Не смогла, князь Цицишвили, вот что я сказал. Уверен, когда-нибудь окажет Русия нам помощь и против турок и против персов, но сейчас сама вынуждена обещать шаху Аббасу невмешательство в его дела с Картли-Кахети.
– Довольно поучать нас, Георгий Саакадзе из Носте, тебе все равно ничего не поможет!
– И тебе, Зураб Эристави из Ананури, тоже ничего не поможет, ибо ты не орел, а коршун, парящий над горцами, не желающими быть тобою заклеванными.
– Время покажет, коршун тоже не напрасно имеет крылья, а за хищным хвостом «барса» не пойдет княжество.
– Может, придется еще кое-кому облизывать хищный хвост.
И снова взметнулись куладжи, сверкнули на вскинутых руках перстни, и посыпались язвительные упреки, насмешки. Не слушая друг друга, князья злорадно кричали о наступившем конце самовластья Саакадзе, о желании доблестных владетелей сражаться с любым врагом, но под знаменем царя царей Теймураза.
Князья Магаладзе даже заинтересовались: не соблаговолит ли Саакадзе отдохнуть в Имерети?
– Нет, заботливый князь, – засмеялся Саакадзе, – ты забыл, что Имерети только для царственных беглецов.
– Что? Уж не пророчествует ли нечестивец?! – вскричал Джавахишвили. – К оружию, князья!
Палату огласил звериный рев:
– К оружию! К оружию! Уничтожить оскорбителя богоравного!
– Если бы здесь присутствовал лазутчик шаха, – насмешливо заметил старый Мухран-батони, – более радостной вести не мог бы доставить «льву Ирана». «О аллах, аллах, как ты милостив к своему ставленнику, – воскликнул бы шах, – междоусобица владетелей Гурджистана перед, самым вторжением моим! Даже ты, Караджугай, не придумал бы лучше!»
– Успокойся, благородный сын мой, Великий Моурави исполнит свой долг, как неизменно обещал, и подымет меч на врага под знаменем царя Теймураза. Завтра в Сионском соборе я благословлю царя Теймураза на ведение войны с…
Католикос вдруг тревожно оборвал речь. Старый Теймураз Мухран-батони поднялся и молча вышел из палаты. За ним его сыновья – Мирван и Вахтанг. Ксанские Эристави поклонились Саакадзе и тоже покинули палату. Ледяное молчание, точно глыба, придавило всех. Липарит в тревожном ожидании не спускал глаз с Великого Моурави.
Великий Моурави по-прежнему сидел на своей скамье.
В полночь, когда на площадках, у дверей и во всех переходах во второй раз сменились копьеносцы и в светильники, окутывавшие ниши фиолетовой дымкой, подлили свежее масло, у опочивальни Теймураза остановились двое. Саакадзе молча снял с себя оружие и передал князю Джандиери.
