– Может, другой князь?
– Тоже не захочет.
– Тогда я! – с отчаянием выкрикнул Квели, бросив взгляд, полный ненависти, на Эмирэджиби: «Чем не петух! Только красный гребень на башку!»
Как ни старались князья не оставлять Квели Церетели наедине с Шадиманом, все же Шадиман нашел способ побеседовать с одуревшим князем. И так ловко повел он разговор, то сочувствуя Саакадзе, то возмущаясь Зурабом, что Квели совсем растерялся и, помимо своей воли, рассказал о многом, что знал: и о засадах на предполагаемом пути Иса-хана, и о завалах на высотах, и о том, что на подступах к Картли в укрепленных замках сидят дружины Эмирэджиби, Орбелиани, Качибадзе, а также дружины Ксанского Эристави… Лишь о планах фамилии Мухран-батони не знал Квели, к большой досаде Шадимана. Но еще больше бы задумался Шадиман, если бы Квели знал о планах Союза азнауров…
Передавая послание Квели Церетели, уже надевшему дорожные цаги, Шадиман тихо, но твердо сказал:
– Помни, Квели, если Саакадзе откажется от моей помощи, немедля уведи свои дружины из Гартискарского замка. К такой мере прибегнут и остальные «друзья» Саакадзе.
– А ферман на неприкосновенность моего замка?
– Получишь, Квели, с моим гонцом, как обещал.
Весело играл марабдинский рожок. С усердием били дружинники в двадцать четыре дапи. Начался разъезд.
Одновременно с отбытием князей выехали из Марабды к Иса-хану три гонца. По разным путям скакали они в Ганджу, но с одинаковыми посланиями: один попадется, другой доскачет.
Подробно описал Шадиман не только услышанное от Церетели, но и выведанное его лазутчиками, особенно в Кахети. Описал Шадиман и свои меры, предпринятые для подрыва картлийского сопротивления воле шах-ин-шаха. И умолял поскорее освободить царя Симона, не перестающего томиться в крепости, и Исмаил-хана, накопившего силу для предстоящих битв.
Шадиман осторожно напоминал о повелении шаха возвести снова на престол Симона Второго и поэтому просил не разрушать Тбилиси, стольный город царя-магометанина. Еще заверял, что в Марабде, стоящей между Картли и Кахети, могут свободно разместиться десять тысяч сарбазов, а в Сабаратиано, готовом к сражению хоть с Саакадзе, и все пятьдесят тысяч. И еще советовал Шадиман передвинуть к Кахети иранские войска теперь, дабы не упустить час весны, благоприятной для вторжения. В период распутицы пройти невозможно, а неожиданность – лучший союзник удачи.
Чем можно удивить Георгия Саакадзе? Казалось, ничем. Ни проявлением низменных чувств, ни порывом возвышенных. От джунглей Индии до лагун Самегрело был он порой участником, а порой свидетелем удивительных поступков, порожденных игрой человеческих страстей. И все же Шадиман удивил его.
Поздно вернулся Саакадзе в Носте. Он объезжал теснины Гартискарские. «Рассчитывая на мое неведение, – размышлял Георгий, – отсюда Иса-хан намерен вторгнуться в Картли. Разгаданный план врага – половина победы. И здесь должны погибнуть отборные тысячи Иса-хана и Хосро-мирзы. Если Мухран-батони придут с дружинами и Мирван станет на рубежах Нижней Картли, Вахтанг – у берега Куры в Гори, а Кайхосро, смелый Кайхосро, перережет дорогу к Мухрани, и Джавахишвили станет на пути к Шав-Набади возле „дружеского“ замка Шадимана, – то, можно сказать, победа еще раз улыбнется картлийскому оружию. Гуния уверяет: никогда азнауры не были так сильны. Но я не закрываю глаза, – если бы знал, что азнауры могут обойтись своей отвагой, кроме Мухран-батони, никогда бы князей, этих прирожденных предателей, не призывал в содружество. Нет, княжеские войска нужны, и не разобщенные, а соединенные. Пусть одни дерутся под знаменем Теймураза, а другие под моим, но дерутся все! Ни одного клинка в ножнах! Поднять оружие на врагов царства!»
Не спалось в эту ночь Георгию, что-то тревожно было в самой природе. Красноватый месяц крался над гремучей Ностури, словно враг в темно-синих зарослях приподнял саблю. И где-то в углах замка предупреждающе кричал филин. Где-то трещали ветки; видно, медведь, урча, шел к водопою. Гремя цепями, рвались сторожевые псы, до хрипоты заливались лаем. Мелькали огни фонарей, волоча причудливые тени по белой стене.
Весна. Проснулся медведь… Иса-хан – тоже.
Тихо в замке Носте. Русудан приказала оберегать короткий сон Моурави, и бесшумно ступали слуги. Эрасти расположился у порога круглой комнаты и чутко дремал.
А двадцатью пятью ступеньками ниже, в зале приветствий, Дато, Даутбек и Димитрий развлекали Квели Церетели, угощая его ранней утренней едой.
Похваливая густое мацони: «Золотые руки у ностевок!», и горячий чурек: «Такой и в Твалади не пекут!», Церетели нетерпеливо поглядывал на дверь. Князь доволен собою, он не поддался искушению и ни словом не обмолвился «барсам» о привезенном свитке. Вот, запечатанный тремя печатями и перевязанный витым шелком, спокойно лежит он за куладжей. «Как условились с Шадиманом, лично Моурави отдам, – думал Квели. – Но где же Моурави? Солнце уже высоко над горой, неужели и сегодня напрасно прожду?»
