Так произошло с Натэлой. Пока Арсен, жалкий в своей растерянности, уронив голову на грудь и бросив поводья, отъезжал от шатра Моурави, Натэла в какой-то неуловимый миг вся преобразилась и уже не походила на знакомую лиховцам молчаливую жену Арсена. Она не стала облачать истину в яркие лоскуты утешения и со всей энергией гнева и ненависти указала окружившим ее женщинам на пропасть, так страшно разверзшуюся перед ними. Враг на пороге! И всем надо пожертвовать, чтобы сберечь честь и достоинство. Другой путь для грузинок в будущее не проложен.
– Кто смеет здесь приказывать! – возмутилась жена нацвали. – Разве не я первая женщина Лихи?! Не слушайте глупую, богатством откупимся. Кладите подарки на поднос щедрости. Я вот тоже браслет снимаю, не смотрите, что медный, бирюза настоящая.
Вокруг переглядывались. Некоторые смущенно пошли обратно. Но Натэла сдернула с цепочки боевой рожок, и такая воля отразилась в ее глазах и так неожидан был гневный призыв рожка, вскинутого женской рукой, что женщины будто освободились от невидимых пут.
И вот черные платки и белые шали уже замелькали в кизильнике, а жена нацвали все еще призывала к покорности, дабы избегнуть кары и сберечь богатство.
– Спасайтесь! Спасайтесь! – вдруг раздались крики прискакавших лиховцев, не успевших накинуть на себя даже бурки.
Последние крупицы благодушия разметали эти запоздавшие всадники. Правда была непреодолима. По трем тропам, соединяющим берег с деревней Лихи, наступали сарбазы.
Преподнесенные дары лишь распалили кизилбашей, и они ринулись в дома, сгребая ковры, утварь и все то, на что натыкался жадный глаз. Щелкая бичами, сгоняли табун, баранту.
И этих шакалов нашествия пыталась теперь урезонить крикливо разодетая жена нацвали. Желтолицый юзбаши лишь отмахнулся нагайкой от назойливой, а рослый онбаши, сорвав с нее бусы, цинично ухмыльнулся, намотал косы на свою руку и поволок к сараю.
Нацвали было кинулся ей на помощь, но лишь поклонился вражеской сабле и, держась за плечо, ввалился в дом, где и тряпки не осталось перевязать рану. Потом, как в страшном сне, ему привиделось, что где-то рядом воет его жена, зарывшись лицом в солому.
На площади запылали факелы.
– Господи Иисусе! – преграждал вход в церковь священник. – Не дерзайте грабить храм божий! Хосро-мирза человеколюбно сулил беречь покой церкви. Небеса вопиют, бо сей храм – пристанище и прибежище.
Ханжал со свистом пронесся над священником и вонзился в потускневший лик Христа.
Дождевые капли, как слезы, скатывались с темной листвы. Женщины, спасенные Натэлой, окружили старика Беридзе, слушая его страшный рассказ о расправе в Лихи. Сколько отчаяния, сколько слез!
Но Натэла чувствовала, как все ее существо охвачено одним желанием мстить, мстить самозабвенно, исступленно. А разве может быть иначе? Ведь она из Носте. И сыновья ее не смеют походить на отца. Если бы не в церкви связала себя словом, выбросила бы Арсена из памяти, как выбрасывает сейчас серебряные бусы. И она с отвращением сорвала с себя ожерелье.
– Натэла! – испуганно вскрикнула соседка. – Ведь это подарок Арсена.
– Лучше бы он раны мне свои подарил, полученные в битвах.
– Святая богородица, возвышенная, сжалься! – молили женщины равнодушное небо. – Пусть Моурави, как щит, повернет к Лихи свое сердце.
– Не повернет… своих слов не меняет. – Натэла вздрогнула: «А если… да, один исход…» – и она решительно повязала голову башлыком.
«Откуда такая отчаянность?! – недоумевали женщины, смотря вслед скачущей Натэле. – Откуда? Говорят, в Носте на отроге, возле священных деревьев, в дни нашествия врагов, вырастает цветок на стальном стебле. Может, это и есть Натэла?»
Низко плыл едкий дым. Догорал дом священника, догорали и другие дома. Беспрестанно слышались выкрики: «Хватай! Пяандж со орх! Чар се-ефид!» и мольба: "Ради любви всех братьев[11], не убивай!"
Незаметно объехав деревню, Натэла стала на седло, ухватилась за ветви и, взобравшись на ореховое дерево, по-мужски грозно выкрикнула:
– Э-э, люди! Моурави скачет! Дружинники тоже! Уже пыль видна, – и она затрубила в рожок так, как трубят перед боем одни только «барсы».
Весть надежды! Она способна заглушить и самый невероятный грохот.
– Ностевский рожок! Моурави скачет! Земная сила его способна вновь заставить голубеть небеса.
– Возрадуйтесь, братья! Моурави скачет! – потряс крестом священник, выбравшись из подвала. – Да покарает он разорителей святынь!
Рокочет рожок Моурави, приводя в трепет зачерствелую душу насильника.
И желтолицый юзбаши услышал клич этого рожка, который не раз заставлял леденеть его кровь. «Гурджи сардар!» – вопль ужаса вырвался из его груди. Он понесся на коне из Лихи, преследуемый багровыми отсветами.
В ветвях ореха промелькнул башлык, потом взлетел самопал, и стрела, взвизгнув, протянула над припавшим к луке желтолицым юзбаши невидимую нить смерти.
– Непобедимый! – завопили сарбазы, в панике устремясь к берегу.
– Гуль! Гуль!
– Шайтан!
