Виктор Нель
Ходики
Было очень трудно выбирать шестереночки из пахнущего мокрыми тряпками месива опилок. Анастасия Петровна хотела выбросить коробку сразу же, как только увидела ее содержимое. Только слезы отчаяния, навернувшиеся на Сережиных глазах, заставили ее смягчиться и отвести ему угол на печи, накрыв беленый кирпич старой больничной клеенкой с канвой, просвечивающей сквозь засохшую, отстающую ошметками, розовую резину.
- Ой, уйду я от вас уйду, покою от вас нет, - Анастасия Петровна не догадывалась, что в темном, шуршащем мышами полуподвале с видом на заводскую свалку рождалось серьезное изобретение, призванное положить конец американскому военному преимуществу в воздухе.
Сережа хотел добра. Он хотел добра всем, людям, котам, голубям, гулко скребущим когтями по ржавым карнизам прямо над их окошком. Даже мышам, водившимся в их жилище в изобилии. Мыши были маленькие, серенькие и пушистые, как меховые игрушки. Он хотел добра толстой управляющей каруселью, одетой в черную флотскую шинель с начесом, поблескивающую медными якорями пуговиц. На карусели он катался каждый день по дороге из детского сада.
- Опять пришел, маленький, - говорила та и со скрежетом дергала что-то в своей стеклянной будке, - Ну, повертись, повертись, пока смена не пошла.
Сережа уже знал, что когда идет смена, кататься нельзя. Когда идет смена, нескончаемый поток чумазых людей проходит через карусель, слегка касаясь ее на мгновенье. Поток иногда прерывается окриком управляющей: Пропуск! Тогда карусель с металлическим клацаньем останавливается, и человек начинает торопливо рыться по карманам.
Они с Анастасией Петровной обычно приходили из детсада, когда в облицованном грязно-желтым кафелем карусельном помещении было безлюдно и гулко, как в бане. Сережа залезал ногами на блестящую никелем трубу, загибающуюся кверху под прямым углом, вцеплялся руками в верхнее ее колено, возвращающееся к ротору вторым изгибом, и вертелся до упада.
- Ногу не защеми! - волновалась Анастасия Петровна, с тревогой глядя на небольшой зазор между трубой турникета и стеной, куда запросто могла попасть нога или рука Сережи. Наконец он соскакивал и смеясь бежал вперед, слегка покачиваясь и заворачивая вправо.
- Видишь, опять голова закружилась! - ворчала она.
- Ничего, пройдет!
Ее работа становилась все беспокойней. Когда год назад ее наняли приглядывать за четырехлетним мальчиком, он показался ей тихим и спокойным малышом, который все время был занят своими игрушками. Хозяин работал начальником смены, здесь же, за углом.
- Мы всегда тут, недалеко, - уговаривала ее тогда хозяйка, - муж в цеху, я в КБ, если что случится, да только что может случиться? Вам только за ребенком приглядеть, из сада его забрать, да прибраться.
Анастасия Петровна сомневалась вначале, как она сдюжит все это со своей сухой рукой. Да еще и оказалось, надо пропуск оформлять на предприятие. Только раз провел ее хозяин за проходную в темноватый полуподвал, где жили они в ожидании квартиры прямо рядом с дышащим горячим железом цехом.
Неприятности начались буквально назавтра. По дороге из детсада зашли они в молочный. Анастасия Петровна не верила никому. Взяв бутылку ряженки, она остановилась у прилавка и стала разглядывать цифры, выдавленные на станеолевой крышке. Очки она забыла дома, поэтому руки пришлось использовать на всю длину. Анастасия Петровна правой рукой крутила бутылку, поставив ее донышком на сморщенный кулачок левой, не разжимавшийся никогда. Только указательный палец, парализованый разогнутым, смотрел в окно, как указка. Сережа тогда еще побаивался ее бабье-ежиной руки. Он вдруг дернул ее за сумку:
- Пошли!
Донышко соскользнуло и, не успела она всхлипнуть коротким криком, как бутылка уже звонко шмякнулась о цемент пола.
- Ай-яй-яй... - запричитала Анастасия Петровна, беспомощно оглядываясь. Сережа присел и стал разглядывать новорожденную лужу, в которой с ряженкой перемешались осколки стекла и грязные, влажные опилки.
- А прибирать хто будет?! - прогремел над ними зычный рокот продавщицы.
