- Да-да, конечно. К счастью... Нет, это слово не годится. Я хочу сказать: всё это в театрах. Но тут ведь поле будет - с середины краев не увидать. И потом: одно дело представление в театре, а другое - явление народу монарха.
- Пожалуйста, Париж, восемьсот десятый год, женитьба Бонапарта на эрцгерцогине Марии-Луизе - продолжал д'Альгейм. - Толпа на улицах, задавленный народ. Берлин, восемьсот двадцать третий - король Фридрих Вильгельм въезжает в столицу - толпа, давка, погибшие. Там же, в семьдесят втором - заря с церемонией по случаю встречи двух императоров - задавлено тридцать человек. Это я только век нынешний поминаю. А вспомним дофина Людовика и Марию-Антуанетту... Сколько народу у них на свадьбе задавили? Толпа, фейерверк, ракеты случайно летят в толпу - и тут же ливень! Парижане разбегаются и давят друг друга... Дофин, как мы помним, впоследствии стал Людовиком XVI и был казнен.
Бер встал, вышел из-за стола и принялся нервно ходить по кабинету.
- На последней коронации были и толпы, и празднества, а никаких задавленных не случилось - сказал он вдруг, нарушив затянувшееся молчание.
- И слава Богу! - вздохнул д'Альгейм. - Простите великодушно... Слов нет, коронация подготовлена изумительно, а денег-то одних сколько потрачено... И все-таки... Я должен писать то, на что будет спрос. Другие материалы, увы, мою редакцию не интересуют. - Д'Альгейм развел руками и хлопнул по колену шляпой. - Н-да-с... Так вот, сегодня утром я приезжаю на вокзал и вижу поезд, прибывший из Ярославля. Вы, простите, когда-нибудь четвертым классом ездили?
- Четвертым? - возмутился Бер.
- Ну да. В телячьем вагоне.
- Вот не знал, что это называется "четвертый класс" - пробормотал Бер.
- С виду вагон как вагон - сказал д'Альгейм. - Но когда оттуда люди выходить начинают, перестаешь понимать, как они туда смогли влезть. В таком количестве, я хочу сказать. Это ж настоящее половодье людское. Когда я на Каланчёвскую площадь вышел, по ней уже пройти было невозможно - столько ее народа заполонило. А когда туда ехал, на ней всего-то народа и было, что один городовой.
- И что же? - поднял брови Бер.
- Целыми семьями в Москву едут - сказал д'Альгейм. - Поля бросают, избы бросают и едут. С женами, с детьми, стариками, с запасом хлеба.
Д'Альгейм тоже встал и тоже подошел к окну, возле которого остановился Бер.
- Чугунка на то и существует, чтобы по ней ездили - ответил Бер, продолжая стоять спиной к окну.
- Подумать только: сколько народа сейчас в Москву едет! - не слыша его, проговорил д'Альгейм. - Нумера втрое подорожали, а печеный хлеб - вдвое. Тут ошибки быть не может: народонаселение вдвое и возросло. А то кому ж есть этот хлеб?
- Много народа, говорите, на Ярославский приехало? - задумчиво переспросил Бер.
- Ах, если бы только на Ярославский! - воскликнул д'Альгейм. - Знаете, у меня есть приятель, географ... И писатель тоже, да-с. Он недавно презанятный рассказ написал и читал в кружке. Главная мысль у него такая: если глянуть на Россию с космической высоты, Москва окажется средоточием всех дорог. Как Рим. Истинно третий Рим! И верно, у нас все дороги ведут в Москву. Владимир и Ярославль рядом, а ехать из Владимира в Ярославль через Москву удобнее. Дальше, но удобнее. В Москву веками дорожки натаптывали, а до соседей им дела нет, так-то.
- Правда?
- Правда, хоть это и вымышленный рассказ. То же и другие города. Кроме столицы, конечно. А теперь представьте, что со всей России народ в Москву едет. А дальше в одно место идет... Стекается, как вода в воронку. Представили? Этот мой приятель, кстати, парадоксально считает Россию самой тесной страной в мире.
Бер нервно затянулся папиросой и в то же время стал разминать грудь в области сердца.
Д'Альгейм прошелся по кабинету, остановился у фикуса. Глянцевый лист растения украшал рисунок пальцем на пыли - рожа с оскаленными по-собачьи зубами и надписью: "д.с.с. Беръ гнѣвается".
- Из Петербурга привезли - обронил Бер. - Вместе со всей канцелярией.
"А на досуге в индейцев тут играли" - подумал вдруг д'Альгейм.
- Вот что я вам скажу, голубчик, - продолжал Бер. - Вы думаете, у меня за этот праздник сердце не болит? За народ, думаете, сердце не болит? Но что я могу? Наше установление уже второй год, как создано. За это время я к Власовскому несколько раз относился: Александр Александрович, голубчик, полковник, извольте рассказать, какие берете меры для охраны...
"Голубчик... И это бывший лейб-гусар говорит!" - про себя изумился д'Альгейм.
... Давайте вместе комиссию на сей счет составим! А он то занят, то говорит, что это, мол, не моего ума дела, а его! Ну, его и его! В конце концов, охрана благочиния в Москве и впрямь дело московского обер-полицмейстера. Не так ли?
- Так - согласился д'Альгейм. - А вообще-то, вам не позавидуешь. Об этой скотине Власовском я наслышан. Хам и есть хам. Ну, а что вы скажете о местах в окрестностях гулянья? Там ведь ямы, рытвины. Там, говорят, артиллеристы ученья проводят.
