- Александр Александрович! - остановился рядом с Власовским подполковник Солини - полицмейстер Кремля. - Что происходит на Ходынке? Вам от графа телефон передали?
- Телефон? - удивился Власовский.
- Ну да! Казаков требуют. Народ, дескать, на буфеты напирает.
- У меня завтра на Ходынку два наряда... - начал Власовский.
- Александр Александр, позвольте! - покосился Солини на замыкавших шествие генералов. - Граф Илларион Иваныч беспокоится. Ему звонили с Ходынки и просили казаков. Казаков передали в ваше распоряжение. Что же тут непонятного?
- Согласно наряду, завтра к пяти утра к буфетам подойдут городовые, а к царскому павильону...
- Господин полковник! Дело экстраординарное! - во весь голос заговорил Солини. - Министр двора велел справиться у вас, какие вы взяли меры не завтра, а сегодня. Что изволите ответить графу?
- Передайте, что казаки отправляются на Ходынку немедленно - ответил Власовский.
Солини приложил два пальца к позолоченной каске с белым султаном и пошел догонять свиту.
- Казаков ему... - прошептал Власовский себе под нос. - Небось, в антракте к столам первый пробился и посла шведского оттер. Шампанского аж три бокала... Зайферт!
- Я здесь, господин полковник! Зейферт-с...
- Найдешь, Зайферт, полковника Будберга - сквозь зубы процедил Власовский. - Передашь от меня, чтобы взял в Манеже казачью сотню и ехал на Ходынку. Ступай.
Не разгибаясь, Зейферт задом прорвал цепь городовых, ограждавших шествие от зевак, уже в толпе оглянулся и вдруг увидел Будберга, тут же склонявшего свежеостриженную голову.
- Господин полковник! - шепотом обратился к нему Зейферт. - Вам приказание от обер-полицмейстера: взять сотню и ехать на Ходынку.
- Ч-чер-рт знает что! - выругался Будберг. - У меня же наряд на пять! На пять утра только!
Зейфрет пожал плечами:
- Приказ Александра Александровича.
Двадцать минут спустя полковник Будберг уже раздавал приказы в Манеже, а дальний край огромного, заставленного кроватями поля под крышей светился от белья поднятых по тревоге казаков. Командир Первого Донского казачьего полка Иловайский, тоже просидевший весь вечер на парадном спектакле, стоял рядом с Будбергом и в ритме большого барабана хлопал по ладони перчатками, зажатыми в другой руке.
- Не понимаю, Андрей Романыч! Мои казачки вторые сутки на ногах. Из сил выбиваются, а про лошадей уж и не говорю. И надо ж было как раз их поднять! Пятьдесят тысяч войска на эту коронацию выставили. Пятьдесят тысяч! А подняли сотню из моего полка. Почему, скажите на милость?
- На то, видать, вы и Первый полк - попробовал сострить Будберг. - Меня вот всегда вторым поднимают, на букву "Б". А сегодня, поди ж ты, тоже первым сцапали - и на Ходынку! Думаете, Николай Петрович, мы не устали? Я не устал?
- Ладно мы! - вздохнул Иловайский. - Лошадей жалко. Не люди же...
За спинами полковников раздался грохот посуды. Иловайский и Будберг оглянулись: казак заспанными глазами смотрел на осколки возле своих ног. В руках он держал край мешка.
- Что, Суриков, турка приснился? - мрачно справился Иловайский. - Ну, и с чем к жене теперь приедешь?
Казак улыбнулся в усы и пожал плечами. - Каждому казаку подарки дали - вновь обратился Иловайский к Будбергу. - Тарелку и чашку с картинками этими чертовыми... коронационными. Из фаянса, на память. Половину уже перебили. Эх! - Иловайский махнул рукой.
- С ума все посходили - покивал Будберг. - Давки в посудной лавке. Вот и мы туда же. На Ходынке три Москвы расставить можно, если с умом. А туда за кружками этими чертовыми столько народа пришло... Я б их по лбу кружками, идиотов этих!
- Ладно, отправляйтесь - сказал Иловайский. - Я и сам туда приеду через часок-другой. Домой только загляну, на Сущевку.
- Другие сотни там же? - спросил Будберг.
- Нет, барон, в Татарово. Отдыхают. Им ведь тоже завтра к пяти на Ходынку.
Скифская болезнь уже давно заставляла полковника Иловайского предпочитать верховой езде экипаж. И нынешним вечером Иловайский проклинал всё на свете: августейших особ, их коронацию, Москву, саму жизнь, но прежде всего - колесо, изобретение которого продлевало агонии состарившихся всадников. Из-за этого он, донской казак и полковник, теперь как баба сидел в экипаже, стоявшем посреди Тверской и, стиснув от бессильной ярости зубы, смотрел на толпу, запрудившую улицу. Запряженные в экипаж лошади могли тут идти только шагом, да и то время от времени кучер натягивал вожжи, чтобы пропустить особо плотные сгустки гуляк с их гармошками, бубнами и девками.
Не был старый служака Иловайский любителем полицейского строя жизни, хотя прадед полковника Алексей еще Пугачева гонял по заволжским степям, где всего лишь с четырьмя сотнями казаков выследил бунтовщика по сакмам в росе, и схватил его. Но с какой отрадой и он взмахнул бы сейчас нагайкой, хлестнул бы по этим мордам, от напора которых экипаж то и дело начинал раскачиваться и скулить каким-то особенно дрянным, шарманочным голоском! Это ж стадо, сущее стадо! Ни баб, ни ребят малых не замечают, распихивают слабых, прут, как свиньи к корыту! Отобрать, что ли, кнут у кучера?
