Оказалось, всё не так просто. Потому что безумие, внезапно охватившее Бера, он прекрасно осознавал. Но при этом Николай Николаевич не только не сидел на цепи, но даже оставался в чине действительного статского советника на должности начальника Особого Установления по устройству коронационных народных зрелищ и празднеств.
Бер стоял на эстраде, вцепившись в перила, и смотрел на уходящую за горизонт толпу - большую настолько, что на ней, как на Красной площади, замечалось искривление земного шара. Его о чем-то спрашивали, а он не отвечал, потому что не мог найти слов, забывал их, и находил лишь после того, как его переставали спрашивать о прежнем, и начинали спрашивать о другом. Он доставал из кармана медальон с портретом жены, и не мог понять, зачем ему эта вещь, а потом не знал, куда деть этот медальон и зачем-то протягивал его неизвестному военному, а тот брал, вертел в руках, демонстративно округляя глаза цвета kieselblau[31], и отдавал обратно.
Бер вдруг вообразил, что забыл застегнуть панталоны после посещения клозета, и он не смог удержаться от того, чтобы на людях проверить исправность своего платья. После того, как Бер это сделал, перед ним снова возник военный, и Бер узнал его - это был капитан из Ходынского лагеря по фамилии, кажется, Львов.
Лицо капитана было похоже на выбритую дочиста морду собаки - сильной, умной, назубок знающей все команды от "апорт" до "тубо" и поэтому уверенной в себе.
И тут Бер понял, что с ним происходит: он не сходит с ума, а только хочет этого, потому что очень сильно боится.
Из-за спины капитана вышел штатский. Он протянул Беру руку с наполовину полным стаканом:
- Выпейте.
Бер залпом выпил тепловатую жидкость и не сразу понял, что это было. Но тут капитан достал что-то завернутое в салфетку, развернул ее и тоже поднес Беру:
- А теперь закусите.
Бер взглянул на салфетку и горло его перехватил приступ тошноты, потому что в салфетке оказалась хорошо знакомая ему полуфунтовая колбаса. Склонившись через перила, Бер извергнул из себя выпитое.
- Тоже неплохо - тихо сказал штатский капитану.
Николай Николаевич действительно стал приходить в себя.
Между тем на эстраде уже собралась целая толпа желающих получить от него распоряжение. В тот момент, когда Беру стало плохо, все отвернулись, и только один господин смело выступил вперед и остановился в полутора шагах от спины генерала.
Капитан Львович окинул его взглядом.
Это был штатский. На лацкане его сюртука висел бумажный значок с надписью "Распорядитель коронационной комиссии". У штатского было пренеприятное лицо: безусое, белое, будто напудренное, и к тому же с угольно-черными густыми бровями - совсем как у Пьеро из балагана.
- Вы, верно, к генералу? - спросил Львович.
- К нему... Титулярный советник Огиевич Александр Антонович - представился штатский, поправив значок. - Откомандирован для получения Народною добровольною охраною подарков.
- Что-с? - переспросил Львович. - Каких подарков?
- Подарков в количестве ста тысяч штукс-с - пояснил Огиевич. - В охране тридцать четыре тысячи, стало быть, с женами-детками в итоге сто получится...
- Гм... Какая же она добровольная, коли за подарки охранять пришла? Тридцать четыре тысячи, говорите?
- Так точно-с.
- Ну, и где же она, охрана ваша?
- Стоит на гулянье, насупротив ближних к шоссе буфетов. Мы полагаем, что охране будут выделены все двадцать буфетов целиком.
- Ничего не понимаю! - сказал Львович. - Всему народу четыреста тысяч выдали, а вы, стало быть, четверть хотите?
Огиевич пожал плечами:
- Что поделаешь? Надо же было в охрану людей призвать. За просто так не пошли бы, будем честно на это смотреть.
- Позвольте, но что же они охраняют?
- Как что-с? Государя императора. Образуют шпалеры и тылы.
- Но государь только в два приедет.
- Вот потому-то и озабочены. Смотрите, сколько народу собралось - Огиевич, по-прежнему глядя в лицо Львовича, описал рукой неопределенные полкруга. - На всех совершенно точно не хватит. Полагаю, Народная добровольная охрана заслужила особого отношения, ибо...
- А-а-а, так вам к господину Беру! - спохватился вдруг Львович. - Обратитесь к нему. Он тут главный, он и подарки вам пусть раздает-с.
- Позвольте! - воскликнул Огиевич, сложив брови домиком. - Но разве господин Бер... Где же он тогда?
- Где, где... Во-он там - повторил Львович неопределенный жест собеседника. Он, однако, не опустил затем руку, но остановил ее в направлении толпы, а потом приложил к фуражке: - Честь имею! И уходите отсюда подобру-поздорову, господин хороший!
- Вы... вы... - брызнул Огиевич. - Скажите вашу фамилию!
- Комендант Ходынского лагеря Львович - щелкнул каблуками капитан. - Петровский! Проводи-ка вниз господина... э-э-э-м-м-м, господина из охранки!
Капитан Львович чуть заметно помахал ладонью правой руки, потому что вспомнил, как обжег пальцы спичкой, записывая первую телеграмму для обер-полицмейстера на спине кого-то из солдат.
К лицу Огиевича выкатилась молодецкая грудь унтер-офицера:
- Пожалуйте вниз, ваше сиятельство.
