– Скажу тебе, сестра, что мужики истиной сладости дать не могут, берут женщин зло, пыжатся, пыхтят, да толку мало, только козлом смердят или псом невыносимо. – При словах этих Анхен подошла к девушке, положила руки ей на плечи. – А разве сестры не прекрасней мужиков?
И тут она поцеловала Агнес в губы, сладко и долго, и Агнес, чувствуя и губы, и язык прекрасной женщины, оторваться не могла, пока та сама не остановилась и не сказала ей:
– Ладно, возьму тебя к себе, будешь при мне, сейчас пойдем в постель, а после уже решим, что с твоим псом хромым делать.
При том она улыбалась, как госпожа ласковая, и гладила девочке щеку так, словно кошку ласкала.
И все бы прекрасно, да покоробил Агнес тон этой удивительно красивой женщины. Всего одна фраза, взгляд, жест – и перевернулось все. Говорила она с Агнес свысока, словно с младшей, и очарование сошло тут же. Никто не смел обращаться к Агнес в таком тоне, разве что господин. И не так уж он смердел, даже когда сапоги снимал. И он господин! Муж! Воин! Под его взглядом у других мужей колени гнулись, а тут ей указывает женщина, пусть и прекрасная, пусть и искусная, но искусство ее Агнес только что разгадала. Отчего же тогда у красавицы этой высокомерие в словах? И ответила она холодно, глядя на Анхен с достоинством:
– Недосуг мне.
– Что? Как же недосуг? – искренне удивилась прекрасная женщина, и в словах ее уже не было высокомерия, она стала Агнес за руку брать, к себе прижимать. – Куда же ты спешишь, ночь на дворе?
Но Агнес теперь уже не поворотить назад, не терпела она такого обращения, так как сама была высокомерна. А еще больше не переносила снисходительности к себе. Не кошка она, чтобы по щекам ее гладить рукой господской. Был у нее уже господин, и того она едва терпела, а уж баб точно не собиралась. И сказала Агнес красавице, что ждала ее ответа:
– Недосуг мне, да и тебе спешить надобно.
И вырвала у Анхен свою руку.
– Мне спешить? – растерянно удивлялась Анхен, и тон ее сделался уже не тот, что прежде. – Да куда?
– Да уж подальше отсюда, – спокойно отвечала Агнес. – Господин мой не по зубам тебе, он хоть, как ты говоришь, хром, стар и козлом смердит, а ты костром сама смердеть будешь скоро, коли не уедешь.
И встретились две пары серых глаз, и поняла женщина, что девочка не уступит ей ни в чем, что она ровня ей. И Анхен спросила:
– И когда же ехать мне?
– Утром поздно будет.
Да, девочка была ровней ей, Анхен так и думала теперь, глядя на Агнес.
А вот Агнес уже так не считала. Смотрела она в прекрасные глаза и млела от мысли, что гнется красавица, уступает, что она сильнее ее в главном, дух у нее был как железо. Господину под стать.
– Так ты думаешь, мне уезжать пора? – уже заискивающе спрашивала благочестивая Анхен.
– Прощай, сестра, – Агнес, холодно улыбаясь, пошла к выходу.
Анхен шла следом, лампу несла, поднимая повыше, чтобы гостье путь освещать, хотя прекрасно знала, что девушка в темноте видит не хуже ее. И рука с лампой дрожала.
Когда Агнес вышла на улицу, то радовалась, а если бы могла громко смеяться, смеялась бы, поднимала бы глаза к небу и хохотала так, как никогда прежде. Только не умела она это делать громко. Всю жизнь смех ее был тих, да и мало его было у нее в жизни. Ну и ладно. Все равно – никогда еще она не была так счастлива, теперь она знала, что сможет все. Все! Нет преград для счастья ее. Первый раз в жизни она чувствовала в себе силу. Такую силу, что не только Ёгана или Брунхильду согнет, а любого на колени поставит. И не было для этой маленькой девочки чувства прекраснее. И этот темный город ей очень нравился. Все самое лучшее, что случилось с ней, произошло тут.
Она почти бежала в гостиницу и не знала того, что в это же время к городу подходят измотанные пятью днями переходов добрые люди при хорошем железе, доспехе и обозе из трех телег. И было их сорок два вместе с двумя сержантами. А впереди них, на уставшем коне, едет старый воин, коего зовут Карл, а по отцу он Брюнхвальд. И спешит он по зову дружка своего, который сейчас спит в самых дорогих покоях, что можно снять в городе за деньги.
– Вставай, – будила Анхен Ульрику, вороша ее волосы нежно, – вставай, родная моя.
Та уже давно такой ласки не помнила и даже обрадовалась сначала, а потом огляделась, увидела, что ночь, и испугалась:
– Сердце мое, что случилось?
– Вставай, уезжаем мы.
– Что? Как? – переполошилась Ульрика, вскакивая на кровати. – Отец наш, заступись, сердце мое, отчего мы уезжаем?
– Жив пес хромоногий, и в силе он опять. – Очень неприятно было говорить это благочестивой Анхен, но пришлось, ведь и вправду силен муж, да так, что не одолеть его ей. А вот о том, что девчонка заносчивая была тут и не покорилась, Анхен никогда бы не созналась. Ей о том говорить стыдно, и она продолжила: – Вставай, дорогая, дел много.
– Сейчас едем? – все сидела на кровати Ульрика.
– Сейчас! – взвизгнула Анхен. Не было сил этой дуре все объяснять. – Вставай! Ночью едем, сейчас, утром поздно будет.
