– Вижу, друг мой, вижу, что вы уже из сил выбиваетесь. Вижу, что сделали вы очень много, невероятно много, другой бы кто и вполовину не смог бы. – Говорил он горячо, убедительно, недаром дипломатом служил. – Но давайте сделаем последний шаг, сегодня закончим дело, и утром я буду писать герцогу, что дом Ребенрее вне опасности и спаситель его – вы. И заслуживаете самой большой награды.
Ну как тут было устоять. Спасти дом Ребенрее! Большая награда! Не зря дипломат свой хлеб ел. И Волков согласился. И что солдату ночь не спать? Бывало такое не раз, придет позже и ляжет.
Ведьму было не узнать. Еще пару дней назад сидела у забора с перекошенным распухшим лицом стараниями Сыча, космы грязные, платье мокро, грязно, рвано, смотрела со злобой лютой, и тут на тебе, куда все делось. И волосы собраны, на лице ни синяка, ни отека, свежа, хотя ночь на дворе, улыбчива, красива. И платье вроде как подлатала.
– Она ли это? – спросил барон удивленно у Волкова.
Тот в свою очередь глянул на Сыча.
– Вроде она, – отвечал Сыч, сам не понимая такой явной перемены.
– Ты ведьма, что зовут Рябой Рутт? – холодно спросил Волков, усаживаясь за стол.
– Зовут меня Рутт, – спокойно и даже мягко отвечала женщина. – Да вот только не ведьма я никакая. Как женщина в купеческом деле преуспела, так ее сразу в ведьмы писать?
– Врать будешь, палач с тебя шкуру спустит, – устало произнес кавалер. – Монах, каждое слово ее пиши, хитра тварь, сразу видно. А тебя предупреждаю: все, что скажешь, проверено будет дыбой и кнутом, и словами товарок твоих, что с тобой взяли. Лучше не запирайся, честно все говори, так палачу работы меньше будет.
– Как на духу все говорить буду, – спокойно продолжала Рутт.
– Ты ли та Рутт, что жила в приюте для скорбных жен, шлюха и воровка, отравительница купцов, которую раньше звали Рябая Рутт?
– Да, это я, все про меня говорите, – произнесла женщина. – И шлюхой была, и воровкой, и пьяных обирала. А бывало, что с зельем переборщу, так купчишка и Богу душу отдаст. Приходилось его к реке везти.
Это сразу обескуражило кавалера, думал, она запираться да юлить начнет, а тут на тебе.
– Сама себе головой была или кто тобой верховодил? – неуверенно спросил Волков.
– Сама себе, но долю носила матушке, чтобы от неудач берегла.
– Старухе Кримхильде?
– Ей. Отдавала Анхен серебро, а уж та сама решала, что и куда.
– Много людей обворовала? Много сгубила?
– Да разве всех за все годы упомнишь; много их было, господин, много.
– Говори всех, кого вспомнишь, – произнес кавалер, чувствуя, что сил у него на всю ночь не хватит, – говори про тех, кого убила.
Стало тихо, все слушали, что скажет женщина.
Барон ерзал от нетерпения рядом с Волковым на лавке, не это интересовало его, не это. Какие там еще убиенные купчишки? Про бумаги спрашивать нужно, про бумаги, но в допрос он не лез, понимал, должен вести его человек сведущий.
А ведьма, ласковая и добрая, заговорила голосом ангельским, негромко сначала, словно нашептывала, и стала перечислять имена какие-то, одно за другим, и что-то еще. И повисшая тишина стала волшебной, как в лесу летом. А Рутт говорила и говорила, все еще тихо, неспешно и хорошо, но после каждой фразы чуть прибавляя голоса, и как будто ручей зажурчал прямо здесь, меж железа пыточного. Каждым своим словом она успокаивала, убаюкивала. Шептала издалека. И так благостно стало ему, что Волков уже и слов не разбирал, сидел, глаза тер да на монаха надеялся, что тот все за ней запишет. Думал, не заснуть бы. И вдруг среди журчания и сладких перекатов, как камень среди ручья, прозвучали слова иные, твердые, рьяные:
– А ну-ка, вели, господин, мне дверь отпереть, не нужна я вам более, все уже рассказала, и вели стражникам на улицу меня выпустить, пойду я, пора мне.
Сам Волков понял, что не ему она это говорит. Не ему, да и ладно. Может, его и не касаемо, ему-то поспать бы. Стал он на монаха смотреть, что по левую от него руку сидел и все морщил нос да тер глаза свои усталые. А вот барон встал зачем-то, вылез из-за стола, и Сыч пошел и постучал, крича, чтобы стражник отпер дверь.
Уже лязгал засов и стражник что-то спрашивал у Сыча, а Рутт стояла рядом с дверью, готовая выйти, и только тут до Волкова дошло, как будто издали, только в этот момент вопросы в нем проснулись. Как это выйти? Куда она? Кто дозволил?
Кавалер вскочил, словно спросонья, и заорал стражнику, который был уже готов выпустить бабу:
– Не сметь!
Все, кто находился в пыточном зале, вздрогнули, даже сама Рутт, и стали на Волкова глядеть удивленно, как если бы он пробудил их от сна.
– Закрой дверь, – орал Волков стражнику.
Тот сразу бухнул тяжелой дверью.
И тут ведьму перекосило всю. Злобой лютой от нее и жаром, как от печки, повеяло:
– Да чтоб ты сдох, – завизжала она, тараща бешеные глаза на кавалера. – Вошь ты ненасытная, за кровью сюда приехал. Все рушить сюда приехал. Сдохнешь, сдохнешь скоро! Вошь, вошь поганая!
Но теперь Волков уже не спал:
– Сыч, одежду с нее долой, на дыбу. Максимилиан, помоги ему. И без жалости с ней.
