Эльза Фукс с тревогой поглядывала на кавалера, ждала неприятностей.
Не отходя от зеркала, Волков спросил:
– Эльза, ты говорила, что Вильма посылала весточки Гансу Спесивому, она умела писать?
– Умела, господин, только плохо, – торопилась отвечать девица. – И читала не так, как наш поп. Читала долго, по буквам. И Ганс умел, но тоже плохо. Как и Вильма, по буквам.
– А тебя учила читать или писать?
– Нет, господин. Учила травы различать и зелья варить.
– И что за зелья? – интересовался Сыч.
– Сначала рвотное, для очистки нутра от хворей, а потом и сонное, для сна, но я плохо училась, в травах путалась, Вильма меня дурой звала.
– Больше не будет она тебя обзывать, – заверил Сыч.
– Не будет? – переспросила девушка, уставившись на Сыча и ожидая пояснений.
– Повесили ее.
– Кто, стражники?
– Нет, не стражники.
– А кто же тогда? – не понимала Эльза.
– Сама подумай, – говорил Сыч загадочно.
– Ганс Спесивый? – гадала девушка. – Хотя нет, он Вильму слушался.
– Ганс сбежал из города. Кто еще мог ее повесить?
– Не знаю, – задумалась она, – может, госпожа Рутт?
Волков и Сыч переглянулись.
– А что, Рябая Рутт могла повесить Вильму?
– Не знаю. – Эльза Фукс задумалась, вспоминая. – Когда они с Гансом один раз деньги считали у нас дома, Ганс хотел больше денег взять, а Вильма ему и говорит: «Доиграешься, дурак, Рябая узнает, что долю ее зажали, так живьем в землю закопает». Говорила, хочет за пять с половиной талеров с Кривым потолковать.
– С каким Кривым, кто такой? – спросил Волков.
– С госпожой Рутт всегда был человек: большой, шляпу носит и тряпку на правый глаз мотает. И при нем и днем, и ночью нож.
– Значит, Вильма под Рябой Рутт ходила? – уточнил Волков.
– Не знаю, господин. Но деньгу ей всегда относила.
Спрашивать больше было нечего, все становилось на свои места. Все дорожки вели к Рябой Рутт, и кавалер, и Сыч это отчетливо понимали. Волков стоял, поигрывая стаканом, в котором еще плескалась капля темного пива, но потом нашел, что еще спросить:
– Думаю отправить тебя в приют, согласна?
– Экселенц, – не дал заговорить девушке Сыч, – рано ее отводить в приют. Может, еще она что-то вспомнит.
– Ты помолчи, – сказал Волков, – знаю, почему ты не хочешь ее отводить в приют, тебе хорошо, когда молодая безотказная бабенка под боком.
– А что? – ничуть не смутился Фриц Ламме. – Ежели у бабы мохнатка есть, то ее и иметь нужно, так Господь сказал, и делать это как можно чаще. Ежели молодых баб не иметь, у них хвори случаются.
– А ты случаем не бабий доктор? – поинтересовался кавалер.
– Нет, у меня другое ремесло, – важно сказал Сыч.
– Так, может, помолчишь тогда, дашь девице сказать?
Фриц Ламме сложил руки на груди, всем своим видом показывая: пусть скажет, если вам так угодно.
– Ну, говори, пойдешь в приют или у меня пока останешься? – снова обратился Волков к Эльзе.
Девушка стала мяться и краснеть, косилась на Сыча и молчала.
– Не бойся, говори. Тебе ничего не угрожает. Все будет так, как сама захочешь.
– Я и не знаю, – мямлила Эльза Фукс, – я до сих пор сама и не решала ничего.
– Если замордовал тебя Фриц, так и скажи. Чего боишься?
– Господин Фридрих… Он просто меня там, в людской, при других слугах берет, а они смотрят. А как вас нет, так и сами домогаются. А так я с вами хочу остаться… Да, лучше с вами, господин.
– А ну-ка, кто там к тебе домогался, – сразу стал яриться Сыч, хватая девушку под руку, – а ну пошли, покажешь.
– Стой ты, дурень, – остановил его Волков, – потом выяснишь. Ты мне, Эльза, ответь, почему ты в приют идти не хочешь. Вон тому чумазому давать согласна, а в приют – ни в какую.
Девушка стала вдруг строгой, серьезной, словно повзрослела сразу, и, глядя на кавалера, произнесла твердо:
– Лучше с господином Фридрихом, – она кивнула на Сыча, – чем туда. Душно там, от старухи словно чад идет, стоишь рядом – вздохнуть не можешь. Одни бабы злобные дерут друг друга, другие такие несчастные, что в петлю лезут. А Ульрика настолько страшная, что сердце рядом с ней стынет.
– Ульрика? Кто она такая? – спросил Волков.
– Помощница Анхен.
– И чем она страшна? – продолжал спрашивать кавалер.
– Темная душа, – серьезно говорила девушка, вспоминая что-то, – один раз меня в столовой заставили столы скоблить с одной бабой, а у бабы той дети с мужем сгорели, и она рыдала день-деньской, поскоблит стол малость, а потом сядет на лавку и рыдает. Ульрика раз ей сказала работать, она вроде и начала, и тут же опять села рыдать, она ей второй раз сказала, баба та опять принялась работать, но не прекращала рыдать, так Ульрика подошла к ней, погладила по голове и сказала тихо: «Боль твоя не утихнет, и нам от тебя проку нет, ты ступай к реке, там покой найдешь». А я глядела на Ульрику, а у нее глаза темные, как колодцы ночью, а баба та встала и пошла.
– И что, утопилась баба та? – Сыч внимательно слушал рассказ.
– Не знаю, – отвечала Эльза Фукс, – я ее больше не видела.
