Хоксмур полностью

Тут он засмеялся и дальше говорит: что ж, единственно, кто нам потребен, так это Астроном: ведь день и две ночи в полушарии, где располагается Иудея, в противоположном полушарии суть два дни и ночь; так и выходит в сумме то, что упоминается в Писании. Ибо, как Вам известно, весело продолжал он, Христос страдал за весь мир.

Идя со мною вперед, он бросил на меня взор, полный мудрости неизмеримой, как вдруг внезапно остановился и поднес перст к уху. Послушайте, говорит, как вера изливается из детских губ, да, так и есть — устами младенцев. Мы повернули за угол, вошли в Клементе-лен, и навстречу нам показались трое или четверо детей, поющих:

Песенка сия пробудила во мне такое множество воспоминаний, что я едва ли не разрыдался, однако сдержал себя и улыбнулся им. В то мгновение викарий Приддон завидел девочку, ни дать ни взять, сводню в зачатке; будучи в добром расположении духа, он погладил ее по голове и велел ей вести себя хорошо и книжки читать усердно. На сем помянутое существо самым варварским образом ухватило его за ту часть тела, какую не принято называть, и, сжавши, едва ли не раздавило сии жизненные органы насмерть, а после убежало вместе с протчими. Убивают, убивают, кричит Приддон, я же не удержался от того, чтобы не рассмеяться в голос, так что он косо взглянул на меня. Однако вскоре он, оправившись, произнес тоном более мрачным: мне пора обедать. Понедельник — день, назначенный для дичи, и без мяса мне не обойтись! Обедать, обедать!

Итак, он без промедленья возвратился к себе домой, куда я его охотно проводил, поелику у меня были другия дела в церкви; не успели мы взойти в двери, как он уж закричал слугам в кухне, чтобы зажарили парочку гусей, да не позднее, чем к часу пополудни. За сим, когда раздался крик: сэр, обед на столе! он в одно мгновенье вскочил с кресел и, не мешкая, набросился на своего гуся, обложенного горами капусты, моркови и репы. Переваривши свой обед и дважды громко рыгнувши, он успокоился и в манере самой что ни на есть утомленной поведал мне, что сие дитя сделается темою для его следующей проповеди: ибо разве не доказало поведение этого сущего младенца, что все мы суть лишь несовершенныя и неясныя копии всеобщей картины мирозданья? Жена, сказал он, есть канава бездонная, дом ее ожидает гибель, пути же ведут к Диаволу.

Та девчонка на панель пойдет, не успеешь оглянуться, добавил я.

Что поделаешь, сэр, такова участь сих женщин, что растут на улице; сие делается на потребу черни — те ведь несомненно уж совершили над нею не одно насилье в своем пылком воображеньи. Сам я никогда не женился, говорит он, погружаясь меж тем в дрему. Но тут ему снова пришел на мысль предмет его разговора: всем известно, сэр, продолжал он, потянувшись за новым стаканом Французского вина, что толпа нынче повсюду бунтует, да так ужасно вопит и завывает, что я в собственном своем доме себя едва слышу. Видали Вы, что я укрепил на окнах двойныя железныя решетки — тут он махнул в их сторону гусиною косточкой, — а то они взяли привычку на жилища в округе нападать, стражники же и в ус не дуют, только знай зады почесывают.

Вино начинало разогревать мою кровь, и я отвечал: возможно ли в таком случае говорить о благе человечества и общественной пользе, когда на улицах видим одни лишь свирепыя выходки? Тут викарий снова рыгнул. Люди суть созданья нерациональныя, продолжал я, они погрязли в плоти, ослеплены страстью, одержимы выходками и закоснели в пороке.

Пудинга не желаете ли, господин Дайер?

Они подобны насекомым, кои, будучи рождены в испражнениях, оным же обязаны цветом своим и запахом своим.

Покуда я говорил, викарий Приддон дул на свою миску с похлебкою. Да, говорит, толпа сия мерзопакостна, а потому нам должно благодарить Господа за достойное Правительство; ибо, хотя могила всех уравняет и преимущества рождения и доброго характера, возможно, не станут учитываться в будущем, но для вселенского порядку и экономии необходимо иметь различия в происхождении и достоинстве. Не соизволите ли передать мне тот ящичек с зубочистками?

Тогда я, положивши нож, снова заговорил: чернь готова дразнить калек, словно медведей, они дикого быка на улицы готовы выпустить для потехи. Когда палач в Тибурне отпускает нещастного, бьющегося в воздухе, женщины и дети дерутся за то, чтобы дергать его за ноги. После же берут кусок его платья, целуют и плюют на него.

Да, времена нынче печальныя настали. Дайте-ка мне, господин Дайер, тот ящичек с зубочистками.