Холера попыталась сосредоточиться, и это далось ей не без труда. Немилосердно болела голова, причем не столько в том месте, где ее угостил дубинкой старикашка, едва не проломив череп, а пониже, за правым ухом. Боль самого неприятного характера, не ноющая, а словно копошащаяся, устраивающаяся поудобнее в своем ложе. Из-за нее мысли были непослушными, как рассыпающиеся промеж пальцев бусины фальшивого жемчуга.
Холера попыталась напрячь руки, чтобы проверить прочность пут, но лишь бессильно застонала. Вязали на совесть, и веревка была прочнейшая. Ни пальца слабины, ни единого гнилого волоконца. Она могла кататься по земляному полу, сколько вздумается, но о том, чтобы сбросить с себя путы не могло быть и речи. Не говоря уже о том, чтоб доползти до спасительного лаза.
Когда тощий старикашка вернется, он застанет свою жертву беспомощной и готовой к употреблению, в каковом бы виде он ни желал ее употребить.
Сраная дрянь.
Кажется, у крошки Холли выдался по-настоящему паскудный денек. Как будто мало было всего прочего, будто мало на ее долю выпало за последнее время боли, унижений и страхов. Будто сам Брокк не пытался ее переживать, точно угодившее под жернова горчичное зернышко. Будто…
Жалость к себе вскипела в душе, дав обильную кислую пену, отчего Холера, не удержавшись, всхлипнула. Можно долго изображать сильную и уверенную в себе ведьму, когда есть, кому за этим наблюдать. Но когда лежишь, связанная, на земляном полу в ожидании неминуемой и наверняка очень болезненной смерти, нет необходимости играть на публику.
Только не плачь, приказала она себе, с ужасом чувствуя, как теряет контроль над собственной выдержкой, будто потеря контроля над телом сама по себе не была достаточным испытанием. Только не плачь, крошка, а то станет еще хуже. Еще тягостнее и…
— Заканчивай хныкать, никчемная шлюха.
Холера прикусила язык, но даже не зашипела от боли. Подземный мираж? Галлюцинация? Может, Марбас милосердно лишил ее разума, избавив от мук долгого угасания?
— Я…
— Всех твоих соплей не хватит, чтобы в этом блядском гадюшнике стало не так сухо. Но ты всегда можешь попробовать обоссаться.
Все ее наблюдения были верны. Все — кроме одного. Она не была единственной пленницей в этой земляной лакуне. Присмотревшись в том направлении, откуда доносился голос, Холера в зыбком свете фосфоресцирующей паутины разглядела человеческий силуэт. Секундой спустя данное природой воображение дополнило зыбкие, едва угадываемые в полумраке, черты. Почти знакомые, почти…
— Сука, — выдохнула Холера сквозь зубы, — Тебя-то мне здесь не хватало.
В полутьме она отчетливо увидела чужую ухмылку. И пусть улыбающиеся губы были разбиты всмятку, а зубы обильно покрыты запекшейся кровью, эту ухмылку она не спутала бы ни с одной другой в Брокке. Злой волчий оскал.
Ланцетта сухо сплюнула сгусток крови в землю.
— Добро пожаловать, госпожа ведьма.
Они лежали молча минуту или две, слушая дыхание друг друга. Холера не знала, о чем говорить, а все ругательства, злыми бесами метавшиеся на языке, как грешные души на раскаленной сковородке, пришлось запереть внутри забором из крепко стиснутых зубов. Как ни зла она была на Ланцетту за все события этого паскудного дня, врожденное здравомыслие заставило ее молчать. Во-первых, перебранка может привлечь господина Высохшие Яйца, который может обретаться где-то неподалеку. Во-вторых… Холера поморщилась. Во-вторых, как ни хреново признавать, они обе оказались в одинаково херовом положении. И поди разбери, кто виноват в этом больше.
Раз Ланцетта оказалась здесь, тоже накрепко связанная, как говяжья сосиска, значит, угодила в ту же ловушку, что она сама. Но как отыскала ее след? И как пробралась в дом-ловушку? Холера едва не фыркнула. Вот уж правду говорят, если бы фундаменты домов строили не на извести и сырых яйцах, а на человеческой ненависти, те дома стояли бы вечно — нет в мире более сильного материала.
Наверно, Ланцетта тоже размышляла о чем-то подобном, потому что с ее стороны до Холеры доносилось лишь хриплое дыхание, но даже в нем она отчетливо слышала сухую, с трудом сдерживаемую, злость.
— Эй ты, сука. Можешь ползти?
Холера мгновенно оскалилась, точно кошка, которую погладили против шерсти.
— Как ползла твоя бабка после того, как провела ночь любви на баронской конюшне в компании пяти жеребцов?
В полумраке зубы Ланцетты глухо лязгнули.
— О, извини пожалуйста. Не хотела отрывать тебя от важного дела. Если не ошибаюсь, ты как раз собиралась обоссаться от страха?..
Они опять замолчали. Холера не знала, сколько времени молчание длилось в этот раз. Даже будь она столь богата, как Вариолла и носи в кармане миниатюрные часы, заводимые усердным демоном, здесь, в глухой земляной темнице, время, наверно, идет как-то по-особенному, подчас путая часы с минутами.
Сколько невесомых песчинок должно упасть, прежде чем она услышит сухой перестук костей и в нору протиснется довольно ухмыляющийся живой скелет? Прежде чем она ощутит на своем теле прикосновение его пальцев?
