Мы занимались любовью вчера ночью. Возможно, впервые с того момента, как я ударила его по башке. Было хорошо. Мы оба были расслаблены и неторопливы. Он прикасался ко мне всюду, интересовался мной, как ребенок, что хочет везде заглянуть, мы словно делали это впервые, и мне это нравилось: то, насколько он мной заинтересован. Засовывал нос мне в пупок, в задницу, между ног, в подмышки. Сосал пальцы моих ног, словно карамельки. На короткий момент разводил и снова сводил мои ноги, словно они были гармонью. Но делал это настолько быстро, что оно не успевало сделаться глупым. Целовал меня в голени и бедра, словно хотел их съесть. Долго лизал меня. Когда-то умел это хорошо делать, а теперь – вспоминал. Кроме того, мне казалось, что он вырос. Что его теперь немного больше. Когда я касалась его кожи, рук, там было больше твердости, меньше ваты, меньше теста. Может, он и не набрал мускулов, но словно бы сильнее оформился.
Это было долго и классно – и тяжело одновременно. Кончил мне на задницу, а когда сделал это, смеялся еще минут пять, словно бы я рассказала ему какую детскую шутку. Классно было напиться воды, вытереться одним полотенцем и вместе раскурить сигарету, выдыхая дым в окно.
– Мы ведь вместе, да? – спросил он.
– Пожалуй, – ответила я.
– Все о’кей, пока мы вместе, – сказал он и поцеловал меня в спину.
– Наверняка, – согласилась я.
В окно не было видно ничего, черный контур дома вставал за забором. Миколай обнимал меня, легонько пощипывал мою спину, и это было довольно мило – по крайней мере не мешало.
– С нами ничего не случится. Все будет хорошо. Все скоро кончится, – сказал он тихо.
– Знаешь, – сказала я, – мне порой кажется, что когда ты говоришь о том, что с тебя довольно… то…
– То что?
– На самом деле с тебя довольно меня.
– У меня ничего, кроме тебя, нет, – сказал он настолько очевидным тоном, словно здоровался, представляясь, а мне пришлось взять себя в руки, чтобы не разреветься, потому что ящичек, в котором я держала все это, был с испорченным замком, открывался сам по себе без усилия, от любого толчка.
Я ткнула пальцем ему в живот, а потом в плечо. Даже после секса все мышцы у него были напряжены и тверды.
Я развернулась к нему. В темноте он был другим, когда держал голову под определенным углом, я могла бы сказать, что он красив. Волосы на его теле шли в одном направлении, и это выглядело смешно, словно бы кто-то обрисовал его помазком. У него был симпатичный, прямой, не слишком длинный, но толстый член. Все еще был слегка напряжен. Я все еще немного его любила. Прошлась ладонью сперва по нему, а потом по его щеке: та была жесткой, словно терка. Сунула палец ему в рот. Он укусил меня. Пахнул сигаретами, пивом, постелью, мылом, деревом.
– Я, кажется, так никогда перед тобой и не извинилась по-настоящему, – сказала я.
– А я сильно перед тобой извиняюсь, потому что это было легко. Пойти за каким-то инстинктом, словно собака.
И именно тогда, словно бы кто нажал кнопку, под дверью раздался тихий визг и звук скребущихся когтей; я открыла дверь и впустила Рокки внутрь.
– Он мочится, – сказал Миколай.
– Может, однажды он помочится раз и навсегда, – ответила я.
Пес лег под стеной. Он устал. Не хотел оставаться один.
– Я просто должен знать, что ты меня любишь, я должен знать, что это была ошибка, и что она больше не повторится, – сказал он.
– Это была ошибка, – ответила я. Надела трусики и футболку, словно мне стало стыдно перед собакой, хотя Миколай пытался меня удержать. Мы поменялись местами. На этот раз он, все еще голый, оперся о подоконник и закурил.
– Зачем ты на самом деле приехала со мной сюда?
Собака глядела на его голую задницу.
Я села на диван. Тот заскрипел, словно камень под пилой. Когда мы трахались, наверняка звук был как при пилении мрамора.
– Он все еще хочет, чтобы я вернулась к нему, жила у него, – ответила я.
– Я знаю.
Собака снова заскулила.
– Но ты больше не станешь с ним говорить, – сказал Миколай.
– Я больше не стану с ним говорить, – повторила я.
– Обещаешь?
– Обещаю.
– Зачем ты приехала? Скажи, наконец, – спросил он снова.
– Потому что с нами еще может случиться нечто хорошее.
– Но сперва должно случиться нечто плохое?
– Наверняка. Пожалуй, – кивнула я.
Он сел рядом со мной. Поцеловал меня в ухо. Я схватила его за волосы и вжала его лицо в свою шею, словно бы хотела им вытереться.
– Это магическое мышление. Так думают наркоши, – пробормотал он. – Смотри, он все-таки мочится.
Вместо того чтобы отвечать ему, я смотрела в глаза Рокки, в две монеты, блестящие собственным странным светом, подвешенные в темноте.
Обложка книги Миколая ужасна, потом сделали получше. Я откладываю томик в сторону. Гжесь наконец-то заканчивает крутиться перед зеркалом; делает это с резкостью человека, который уверен, что кто-то прилепил к его спине листок с обзывалкой.
– Ладно, пойдем, ничего тут не поделать, – роняет Гжесь.
– Не так уж и плохо, – говорю я ему, потому что и на самом деле – не слишком плохо.
