– Эва в отчаянье, – говорит Агата. – Он оставил ей дом, все, взял какие-то деньги из отложенных и выехал с секретаршей. Неизвестно куда. С молодой никогда не выиграешь, увы, но мужики все такие, верно? – добавляет, не пойми отчего глядя на Юстину, которая не знает, что сделать; охотней всего отвернулась бы, но знает, что так нельзя.
– Это какой-то ваш знакомый? – спрашивает Юстина.
– Это лучший друг отца, – отвечаю я ей.
– Когда-то даже мой соратник, – добавляет отец.
Бернат был его приятелем еще со времен техникума. Невысокий чувак с избыточным весом, который любил расстегнутые на груди рубахи, вытащенные наружу медальоны с Богоматерью на серебряной цепочке, немецкие машины, мебель тяжелого дерева, подделки икон и шляхетских сабель. Помню, именно у него дома я впервые увидел видеомагнитофон и кассеты к нему. На одной была «Бесконечная история». Помню как сейчас, он, слегка навеселе, пересказывал сюжет этого фильма отцу, стоя на кухне и опираясь на плиту с духовкой, наливая себе «Метаксу» в стакан «аркорок» из бутылки, привезенной из Германии. Кажется, он как раз обстряпал выгодное дельце, потому что отец тогда тоже пил какой-то неплохой алкоголь, но, кажется, просто из горла. Бернат, говоря о большом белом меховом драконе, возбуждался, словно ребенок. Жестикулировал так сильно, что выплеснул коньяк из стакана на пол и даже этого не заметил. Помню, как его жена вошла на кухню и сказала, чтобы он перестал бредить, на что он ей ответил, чтобы та заткнулась, а мама забрала меня наружу и сказала, что лучше мне этого не слушать. Я пошел играть с Марком, который уже тогда, в возрасте десяти лет, был толстым идиотом. Вернее сказать, я смотрел, как он играет, потому что Марек, живущий на складе цветного немецкого пластика, не позволял мне ни к чему прикасаться. Лишь однажды из снисхождения дал старый тягач с гнутыми дверьми. А потом, через пару дней, велел его отдать.
«Бесконечную историю» я посмотрел только взрослым.
– Бернат никуда не свалил, – громко говорит мой отец.
Никто не отзывается.
– О чем это он? – спрашиваю я.
– Повторяет такое вот уже неделю, – говорит Агата.
– Никуда он не свалил. Он бы такого не сделал, – повторяет он.
– Да хватит, отец. Хватит тут с этими «Секретными материалами», – роняет Гжесь.
– Так что случилось? – спрашиваю я отца.
– Что-то плохое, – отвечает отец чуть тише, потом откладывает ложку и тянется за второй порцией.
Когда я был помладше, сидя с родителями за столом, я говорил ужасно много, потому что мне казалось, что если перестану, то они встанут и поубивают друг друга за пять секунд. Снова этот идиотский самоубийственный рефлекс. Всегда хочу, чтобы все оставалось нормальным. Но на самом деле не имею ни малейшего понятия, о чем теперь говорить – к тому же с отцом.
Никогда не было так, чтобы я и мой отец просто звонили друг другу, поговорить. Мы не встречаемся на гриле, не ремонтируем вместе машины в гараже, не смотрим футбол с гандболом, не пьем вместе виски, вместе мы не пьем даже чай и не спорим о том, кто был большей сукой в Польше: Квасневский, Чажастый или Мариан Дзюрович [15]. У нас длинная история неразговоров. Годы тщательно лелеемых, серьезных обид. Возможно, мы следим за молчанием друг друга, чтобы друг друга не поубивать.
А может, я просто его боюсь, потому что все еще молокосос, а ему этот страх необходим как хлеб.
Так или иначе, я должен что-то сказать, потому что иначе у меня порвется какой-нибудь сосудик.
– Лович? – спрашиваю я через миг, и мне хочется засмеяться.
– Нет, – отвечает отец, даже не взглянув на меня.
– У отца нет времени. Он в политику играет. Создает комитеты, как Куронь [16],– говорит Гжесь.
– Куронь, – повторяет мой отец, вытирая рот салфеткой. – Куронь, по крайней мере, был честен, а не как все эти суки.
– В какую политику? – спрашиваю я.
– Еще увидишь. В серьезную. Будет президентом, – говорит Гжесь и встает со стула.
– Президентом? – спрашиваю я.
– Польши, – говорит Гжесь.
– Мира, – бормочет Йоася.
– Куда идешь? – спрашивает отец.
– За пивом, – говорит Гжесь.
– Тебе уже хватит, – отвечает отец.
– Стрессовая ситуация, нужно выпить, – Гжесь машет рукой на нас, на стол, на тени.
Я не хочу скандала. Не хочу, чтобы Юстина в первый же вечер видела ссору. Мой стресс сосредотачивается на ней. Она – его центр. Без нее мне было бы проще. Пожалуй, я чувствую это. Она вертится на стуле, ест неимоверно медленно, обмахивает пот со лба.
– Мы должны отозвать Булинскую, – заявляет отец. – Организуем референдум. Собираем голоса.
– Если отзовете, то должны быть выборы, – говорит Юстина.
– Значит, будут, – отвечает он.
– Будете выдвигаться? – спрашивает она.
– Я просто хочу ее отозвать. Вывезти ее на тачке навоза, – отвечает отец.
– Я сделаю кофе, – говорит Агата, встает, идет на кухню. Тени сгущаются. Отец смотрит вверх, на выключенный верхний свет.
– Нужно ее отозвать, потому что это бандитская земля, – заявляет он через миг и говорит в сторону кухни. – Мне – черный.
– Что именно тут происходит? – спрашиваю я.
– Как это что происходит? – фыркает он. – Ну как это – что?!
