Я открываю дверь. Поворачиваю ключ в замке зажигания. Трогаюсь и медленно еду дальше, на второй скорости, километров под тридцать, качусь так, словно в лесу таится целый отряд безумцев, готовых выскочить на проезжую часть. Оглядываюсь в зеркальце заднего вида, но за нами никого нет. Ни Кальта, ни кого другого.
– Что он хотел? – спрашивает Каська.
– Поговорить с моим отцом.
– Было бы странно, если бы он не знал.
– Не понимаю.
– Вот тебе сигарета, – говорит она и неожиданно вынимает из кармана штанов пачку.
Я закуриваю. Когда делаю это, то все – небо, деревья, асфальт, обочина, дорожный знак, мимо которого мы проезжаем, – становится отчетливее, резче, четче. Я опускаю стекло, чтобы дым уходил наружу.
– Почему было бы странно, если бы он не знал? Ты о чем?
– Не переживай. Все будет хорошо. Скоро ты поймешь.
– Кто еще знает? Кто еще об этом знает, Каська?
– Не переживай. Говорю тебе, не переживай, Миколай. Все уже решено. Ты должен в нас верить, Миколай. С тобой ничего не случится. Ни с кем ничего не случится.
Я хочу закричать на нее, но она кладет мне на ухо холодную ладонь, а потом – на всю щеку, и то, что собиралось уже взорваться, просто выпадает из меня вместе с дымом и воздухом сквозь окно.
– Ты господин и владыка севера. Не переживай. Ты король Холма Псов.
Говорит это чей-то голос. Я не знаю, чей.
– И что, ты должен отослать ей компьютер? – спрашивает Каська через пару минут.
– Что?
– Юстине, должен ли ты отдавать ей этот компьютер? На котором переписываешь книгу? – спрашивает она.
Я прихожу в себя, возвращаюсь в машину. Выбрасываю в окно сигарету. Все снова сделалось привычным, матовым, светлым обычным светом, зеленое обычной зеленью.
– Нет, не должен. Сказала, что я могу его оставить, а остальное – сжечь, – отвечаю я, не зная вообще, почему так поступаю.
Отец стоит перед калиткой, когда мы подъезжаем к дому. Смеется, опершись о забор, что-то его радует. В последнее время многовато вещей его радует. Порой я думаю, что его что-то пожирает, вертит ему туннель в мозге, как червь. Рокки крутится у него под ногами, кусая за штаны.
– Думает, они из ветчины. Думает, у меня штаны из ветчины, – тычет отец пальцем в пса.
Стоит в одной рубахе, хотя все еще не слишком тепло, и пьет чай из чашки.
– Я должен поговорить с тобой, – говорю я ему, едва выйдя из машины.
– Ну ладно. Хорошо, хорошо, – отвечает он.
Когда Каська выходит из машины, он делает шаг в ее сторону и обнимает, сильно. Ей это не мешает. Наоборот, она бросается ему на шею, словно к любимому дедушке.
– Хорошо, что вы приехали, – говорит отец. – Хорошо, когда вся семья вместе. Рад вас видеть.
– Ты себя хорошо чувствуешь? – спрашиваю я.
– Хорошо. Я себя прекрасно чувствую, – он хватает меня за плечи, словно хочет меня раздавить.
– Я виделся с Кальтом, – говорю я. – Он зацепил меня по дороге.
Отец не обращает на это внимания.
Я оглядываюсь на дом Гжеся. Только теперь вижу машину с немецкими номерами, припаркованную под забором. Отец машет рукой. Медленно идет в сторону дома Гжеся.
– Пойдемте, пойдемте. Вся семья в сборе. Все хорошо. Хорошо.
Он и правда счастлив, отчего выглядит немного глупо. Раз за разом оглядывается на меня через плечо, словно проверяя, точно ли мы, я и Каська, идем следом.
За дверью дома Гжеся – шум. Сперва мне непросто его описать. Единственный шум, который до этого времени оттуда доносился, – это включенные на полную громкость концерты на DVD. Но теперь шум другой, человеческий, оглушающий, состоящий из высоких тонов, и только через пару секунд я понимаю, что это шум от играющих детей.
Гжесь сидит на диване. Он надел рубаху от костюма, кажется, в первый раз с того момента, как ехал на суд. На лице его – матовая полуулыбка того, кто только что сожрал горсть реланиума. Смотрит на двух маленьких бегающих объектов, что отскакивают от стен дома, словно шарик флиппера. Эти объекты, оба беловолосые, – двое мальчишек, его дети. Только через пару секунд я понимаю, что происходит. Один гоняется за другим с пластиковым световым мечом в руке и орет. Второй орет еще громче, убегая.
Оба выглядят как уменьшенная версия Гжеся с турбоподдувом.
– Пойдем домой? Агата делает обед, – говорит отец.
– Сейчас, – говорит Гжесь, глядя на одного из своих сыновей, а тот, со световым мечом, падает на пол, но тут же встает.
– Хватит, Борис, хватит уже, – он поднимает мальчишку, которому где-то года четыре, берет его на руки.
– Папа, я лыцаль, – говорит Борис.
– Кайтек, иди сюда. Иди, – Гжесь ловит второго мальчишку за руку. Сажает их подле себя, на диване. Делает глубокий, очень глубокий вдох.
Мальчишки только теперь замечают, что мы пришли. А я только теперь замечаю, что в углу комнаты стоит Камила, будто тихая тень, с легкой и ласковой полуулыбкой, с чашкой чая в руке, из которой она делает новые и новые глотки.
– Привет, – здороваюсь я.
– Привет, – отвечает она, протягивая руку и делая шаг вперед; когда она перехватывает чашку одной рукой, на пол выплескивается немного чая.
Отец кашляет в кулак.
– Вся семья в сборе. Вся семья, – повторяет как заклинание.
