Но Адилс не успел ни увести первую руку из-под удара, ни поразить второй Олафа-руса, он лишь скользнул лезвием второго меча по рукаву кольчуги. Олаф-рус ударил не только мечами, но и словом. Словом, которого никто, кроме двух поединщиков, не услышал. Словом, приведшим к совсем небольшому замешательству в действиях Адилса. Но этого замешательства хватило Олафу, чтобы выиграть поединок.
Десять лет назад Олаф случайно узнал тайну Адилса, что он с малолетства боится тритонов (верно, из-за рассказов о злых драконах). Тайна эта не выходила за пределы семьи Чёрных братьев, и со временем Адилсу стало легче её скрывать. В пять лет он падал при виде тритона в обморок, а в двенадцать только вскрикивал. Олаф-рус, которому уже до смерти надоело, что мальчик младше на год одерживает над ним победу в каждом эйнвинге, один раз применил новое знание, чтобы победить доселе непобедимого Чёрного брата. Он сказал это слово так тихо, что никто из свидетелей поединка ничего не услышал. Но Адилс слышал всё – и потому проиграл. Как настоящий воин, пусть и юный, он поблагодарил Олафа за урок, а через пару месяцев их племена стали жить в разных уголках Севера.
Олаф-рус, вступая на землю Гордого Острова, почти не сомневался, что слово «тритон» опять приведёт Адилса в замешательство. Страхи детства, они самые сильные и никуда не уходят. Они сидят в глубине человека и иногда всплывают в его снах. Став взрослым, человек смеётся над ними, но служит лжи, когда говорит, что больше не боится. Преодолевает страх – это да, а что не боится – это ложь.
Олаф-рус сомневался только в одном: насколько сильно будет замешательство двадцатидвухлетнего воина по сравнению с тем, что его соперник наблюдал, когда они оба были детьми?.. Хватит ли этого времени на то, чтобы повторить однажды получившееся десять лет назад?..
Окровавленное поле тьеснура стало ответом на поставленный вопрос.
А на драккарах не смолкал гул восхищённых зрителей. Даже не самый умный викинг понимал, что Гордый Остров видел самый великий хольмганг в своей истории. Разумеется, если забыть про то, как конунг варгов Кайниф сошёлся в жестоком поединке с ярлом бернов Нуганриком.
Драккары русов неслись домой. Викинги спешили достигнуть родных фиордов и легендарных островов прежде, чем настанет суровая зима – её суровое дыхание они почувствовали уже на следующий после хольмганга день.
Губы гребцов мечтали о добром вине, желудки о сочном мясе, а ноги о диких танцах. Русы жаждали пира во славу соплеменника, но имели на это право, лишь достигнув родины.
Вместе с их кораблями держал путь таинственный драккар старика без имени. И Флоси Среброголосый, и Гуннар Поединщик, и Эрик Одержимый не покинули его палубу. В землях русов старик без имени надеялся пересидеть зиму, Флоси найти хорошего колдуна, Гуннар – лекаря, а Эрик был просто приглашён в гости.
Как хольмгангеры они имели права не сидеть на вёслах и по справедливости отдыхали от тяжёлых поединков.
– Тварь! Жалкая тварь! Неужели так сложно перевязать рану? Чему тебя только учила твоя мать в твоей проклятой пустыне!
Гуннар попытался ударить рабыню, но тут же застонал от боли. Попытка стукнуть правой рукой принесла боль в левой ноге. Точнее в том, что когда-то было левой ногой.
Бывалый хольмгангер представлял собой печальное зрелище. Он сидел, прислонившись к бочке с солёной рыбой, и принимал заботу рабыни. Он ругал её последними словами и даже замахивался перевязанным кулаком, но не бил. И не только потому, что попытки поиграть в кулачного бойца приводили к новой боли. Что-что, а уж боль викинги терпеть всегда умели. Но боец из Страны Льдов прекрасно понимал, что сейчас полностью во власти той, которую тыкал ножом и пытался опрокинуть на спину. Опасная затея – довериться такой девушке, но принимать помощь щитоносца воин больше не хотел. После того, как Эгиль его так подвёл, Гуннар не считал беднягу за побратима.
– Если будешь дёргаться, ничего не выйдет! Ты можешь хоть немного посидеть спокойно? – сказала дочь пустыни на языке Империи с очень сильным акцентом.
Сейчас она говорила не как рабыня. Если бы не её внешность и одежда, их с Гуннаром можно было бы принять за капризного брата и суровую, но заботливую сестру.
Гуннар откинул голову и, пока девушка поправляла куски луба, охватившие сломанную ключицу, прошептал на языке, объединяющем их обоих:
– Ты ведь специально делаешь мне больно – мстишь за то, что я рвал на тебе платье и кровавил плоть? Признайся, грязная подстилка, ведь специально?..
Девушка смерила бывшего мучителя суровым взглядом и спокойно ответила:
– Отец любил говорить: больного льва только ишак лягнёт. Мой род не ишачий. Я дочь шейха.
Гуннар, насколько ему позволяли раны, засмеялся:
– Молот Тора! Я хотел развлечься с дочкой пустынного ярла! А те подстилки, чьи тела я, насытившись, бросил в пучину, они тоже знатных кровей?
– Это были мои сёстры, – не дрогнув бровью, сообщила дочь шейха.
Гуннар вздрогнул, оттолкнул девушку и испуганно схватился за нож. Девушка усмехнулась и стала готовить новую повязку, словно ничего не произошло.
